Островский... за забором

Есть спектакли, после которых сразу хочется обсуждать актерские работы, режиссерские находки, музыку. А после этой «Грозы» первое желание – выйти на улицу и вдохнуть полной грудью.

Художником-постановщиком спектак­ля выступил Ильшат Вилиданов. Первое, что видит зритель, – не купеческий дом, не волжский пейзаж, не сад. Забор. Огромный, глухой, почти бесконечный. За ним – черная пустота. В щелях и проемах появляются и исчезают персонажи, словно обитатели какого-то странного пространства заключения.

Калинов Островского превращен здесь в клетку. И идея эта понятна: герои живут по законам, которые никто не решается нарушить. Но режиссер настолько настойчиво подчеркивает мотив несвободы, что временами кажется – перед нами уже не купеческий город, а лагерь. В заборе угадывается даже эстетика ГУЛАГа. Столы как нары. Воображение дорисовывает колючую проволоку. Не хватает только вышки с автоматчиком.

Возможно, именно этого и добивались создатели. Но возникает ощущение, что они немного переборщили. Декорация начинает давить не только на героев, но и на зрителя.

Поначалу спектакль наполнен беготней, суетой, невнятными возгласами. Действие будто никак не может обрести внутренний центр. И этот центр появляется вместе с Кабанихой.

Людмила Крючкова играет Марфу Игнатьевну неожиданно объемно. В ней нет одной только злобы: чувствуется и материнская привязанность, и проницательность человека, который прекрасно понимает происходящее в собственном доме. Именно рядом с Кабанихой особенно ясно проступает трагедия Тихона и Катерины. Кажется, Катерина уже давно не любит мужа и внутренне живет совсем в другом мире.

И тогда особенно сильно звучит монолог Катерины в исполнении Ульяны Апрельской: «А какие сны мне снились, какие сны! Или сады какие необыкновенные, все поют невидимые голоса. А то будто я летаю, так летаю по воздуху…»

Летаю. Это слово особенно важно в спектакле, где все вокруг сделано для того, чтобы человек не мог даже распрямиться.

Катерина мечтает о садах, невидимых голосах, полете – а над ее головой черная пустота, перед глазами доски. В этом противоречии есть, пожалуй, самое точное режиссерское попадание.

Интересно решены и другие герои. Кулигин,­ положительный герой пьесы, выглядит юродивым – босым, кривоногим, нелепым. Его разумные слова от этого звучат еще страннее. Зато убедительна Варвара Екатерины Максим – живая, свободная, не желающая считаться с запретами. Правда, временами ее чувственность кажется чрезмерной, словно свобода уже превратилась в откровенную распущенность.

Но главным персонажем все равно остается забор. Он одновременно метафора и физическое препятствие. За ним – свобода, природа, воздух. Внутри – правила, страх, зависимость.

И постепенно происходит странная вещь: зрителю самому начинает хотеться сбежать. Хочется, чтобы открылась дверь. Чтобы исчезли эти доски. Чтобы вместо черной пустоты появилось небо, а вместо тесного пространства – волжский простор.

Наверное, это и есть главный парадокс постановки. Она настолько жестко говорит о несвободе, что сама на два с половиной часа лишает свободы зрителя.

Возможно, что в этом и был авторский замысел.