Литературная гостиная

Владимир Гундарев: Даже долгая жизнь все равно коротка…

​Говорят, что поэты живут, пока помнят строки их стихов. Владимир Гундарев останется в памяти песней. Его «Деревенька» звучит уже несколько десятилетий, и ее слова иногда называют народными.

Мир поэта

Известному казахстанскому поэту, публицисту, основателю и главному редактору республиканского литературно-художественного и общественно-политического журнала «Нива» этим летом исполнилось бы 75.

Его знали, уважали и любили многие – друзья, почитатели и читатели, многочисленные авторы «Нивы» – именитые и начинающие, казахстанские, из ближнего и дальнего зарубежья. Владимир Гундарев был Поэт и Редактор с большой буквы, а для Целинограда и потом Астаны – личностью известной и узнаваемой. Знали его стихотворения, статьи, книги, газету «Столичный проспект» и, конечно, «Ниву».

Но главное, пожалуй, в другом. Как это часто бывает с большими поэтами, вокруг Владимира Романовича создался особый мир. О нем ходили, само собой, не легенды, но байки, и даже в его кабинете была своя аура. Кто из коренных жителей столицы не вспомнит знаменитые гундаревские трубку и бороду, его неизменные черный плащ и объемистый портфель! Знакомые и коллеги добавят сюда рассказы о его даче, любимой рыбалке, дневниках, картине «Охотники на привале» в служебном кабинете…

Владимир Гундарев был главным романтиком целинного края, а может быть, и всей казахстанской литературы. Таковы его и стихи, и поступки. В предельно реалистичные, жесткие 90-е годы он создал литературный журнал (большие поэты часто делают так) и уверенно, упорно, преодолевая само время, безжалостное к «толстым журналам», вел «Ниву» 20 лет. Как ему это удавалось? Ответ – в стихах. Кстати, один из, на мой взгляд, лучших его сборников назывался символично – «Я живу на планете Любви».

Владимир Романович был редактором требовательным, скрупулезным и чрезвычайно увлеченным, открывшим дорогу в большое творчество многим поэтам и писателям. Другого такого внимательного и заинтересованного редактора у молодых талантов уже не будет. Как, к сожалению, нет сегодня и самой «Нивы».

Уверена, о поэте лучше всего может рассказать он сам. Поэтому далее – отрывки из нескольких интервью Владимира Гундарева.

«Мой ласковый, заветный мой июль…»

– Я – человек деревенский. И не стыжусь этого. Родился 19 июля 1944 года, как говорила моя мама, на восходе солнца. И мне кажется, что этот нежный утренний свет, несмотря на все жизненные передряги, сохранился в моей душе до сих пор, он и помогает мне все преодолевать. Родом я из глухих сибирских краев, из Кыштовского района Новосибирской облас­ти, который на северо-западе граничит с Томской областью, а на юго-западе – с Омской. От райцентра до железной дороги – 160 километров.

Здесь березовый свет,

журавлей на болотах рыданье,

Рыжий колос у ржи,

бирюзовые очи у льна.

Вдоль угрюмых урманов,

возле топких озер Васюганья

Протянулась полоской

родная моя сторона.

Простоватой крестьянкой

притулилась у Тары неловко,

Не прельщая красой

и лукаво к себе не маня.

Но всему вопреки

неказистая вроде б Кыштовка

Год от года дороже,

прекрасней столиц для меня.

Тяготенье земное –

в нем, Кыштовка,

твое притяженье, –

Эту властную силу

я всегда ощущаю вдали.

И, старея, к тебе

я свое убыстряю движенье, –

Тут и мама моя

стала горстью родимой земли...

Это из стихов последних лет, когда я попытался выразить свое трепетное отношение к этому краю.

Послевоенное детство – как у всех из моего поколения – было тяжелым. Досыта никогда не ели. С весны до поздней осени мы, ребята, переходили на «подножный корм» – дикий лук и чеснок, ягоды (земляника, клубника, малина, смородина, костяника, черемуха, боярка, шиповник, рябина, клюква, брусника), грибы, рвали в лесу медунки, так называемые «пучки», «шкерды» (очищали их стебли и ели), на берегах озер лакомились молодым камышом. По весне зорили в колках сорочьи гнезда и пекли на костре или выпивали сырыми яйца. Этим и набивали животы. Но есть все равно хотелось. Главное – мало было хлеба. Да и картошки не вдоволь. Весной, когда на огороде сходил снег, мы собирали оставшиеся и сопревшие клубеньки, мама их очищала от кожуры, смешивала эту серую массу и жарила нам на железной печурке драники. Вкусноты необыкновенной!

Лет с 6–7 пристрастился к рыбалке. Самодельными удочками (лески из волос конского хвоста) рыбачил на речке Таре. В рыбалке был удачлив. К тому же это была весомая прибавка к столу. Мама всегда радовалась, когда я возвращался с добычей.

Сызмальства мы стали помогать старшим. Садили и копали картошку, во время сенокоса на лошадях возили копны, помогали обмолачивать рожь, горох, рвали лен-долгунец. Зарабатывали первые трудодни…

Отрадой той поры была пасека. Я любил там бывать, с любопытством наблюдал за таинственной для меня жизнью пчел, любил густой и тяжелый аромат раскинувшегося рядом с пасекой белого поля цветущей гречихи, с которой пчелы собирали тягучий нектар. Пожалуй, именно на пасеке, в прекрасном уединении, я научился общаться с природой, полюбил ее.


В душе пора не запорошена,

Ее я снова повторю:

Вот смеха катятся горошины,

С отцом опять я говорю.

В лохматых каплях

клевер розовый,

Мы на траве лежим с отцом.

И день – белесый и березовый,

К нам прикасается лицом.

Синичка рядом тонко тенькает,

Спешат куда-то муравьи.

Мое сердчишко бьется

птенчиком

От неосознанной любви...

В Ядрышниково я окончил школу-четырехлетку, а потом стал учиться в семилетке – в соседней деревне Заливино. Наши деревни находились друг от друга всего в трех километрах, но их разделяла река Тара. Переправиться на другой берег можно было только на лодке. С этим же постоянно возникали проблемы…

С одежонкой и обувкой в то время тоже худо было. Много лет спус­тя, когда меня на родине узнали как поэта, учитель литературы и русско­го языка в семилетке Леонид Павлович Полукеев рассказывал: «Никогда не забуду 1 сентября 1955 года. К нам тогда в пятый класс из Ядрышниково пришли несколько учеников. И вот – торжественная линейка. Каждый обут, одет – насколько позволяли возможности родителей. Смотрю – и глазам своим не верю: один вихрастый мальчишка стоит в этом строю... босиком! Это был Володька Гундарев». Я любил школу, любил учиться. Ровно успевал по всем предметам. Но особенно любил литературу и русский язык. Читал запоем.

В 1958 году, когда сдавал экзамены за седьмой класс, умер отец – Роман Тимофеевич. Нас у мамы осталось четверо – кроме меня и Мишки, две сестренки: шестилетняя Вера и годовалая Наташка, надо было помогать матери. И я лето работал в колхозе прицепщиком на тракторе. Были не только дневные смены, но и ночные, особенно трудные для меня. Ничего, привык, втянулся. Даже трактором ДТ-54 научился управлять.

Вполне возможно, что впоследст­вии я бы стал механизатором, а то, глядишь, и бригадиром... Но мне хотелось учиться. Уговорил маму отпустить меня 1 сентября в восьмой класс. Средняя школа находилась в райцентре, в 25 километрах от нашей деревни. Когда смотрю фильм по рассказу Валентина Распутина «Уроки французского», понимаю – это и обо мне тоже.

Мама – Мария Егоровна – пос­ле смерти отца 30 с лишним лет работала на ферме телятницей, имела немало поощрений и наг­рад, в их числе орден Трудовой Славы третьей степени... Умерла в 1995-м, через два месяца после своего 70-летия...

Вообще о детстве, о взрослении, о трудной и прекрасной поре жизни можно рассказывать долго и много. Ведь именно там истоки всего.

Я был таким же, как все деревенские мальчишки, и все-таки внутри что-то необъяснимое меня будоражило и томило. В школе сразу же полюбил стихи, чувствуя в них какое-то волшебство. И мне самому захотелось сочинять, придумывать. Кажется, во втором классе у меня получилось примерно такое: «Вытаращив глаза, бежит по дороге коза». Смешно? С этого все и началось… Когда учился в средней школе, писал много, меня все называли поэтом, я уже тогда мечтал стать журналистом и писателем. С 8-го класса стал своим человеком в редакции районной газеты «Колхозный путь». Сначала писал короткие заметки, а уже вес­ной 1959 года было опубликовано мое первое стихотворение. Невозможно передать, что я испытывал, когда увидел напечатанными в газете свои стихи...

По складу души я лирик, все, что меня тогда окружало, требовало выхода. Чувства, обуревавшие меня, хотелось выразить «складно», своими словами. Так было в начале творческого пути, так и осталось...

«Возрастал я на целинной ниве…»

– Для меня одинаково близки и дороги Россия и Казахстан. Два связующих берега...

Приехал я в Целиноград совсем мальчишкой, и семнадцати не было. По-юношески бесшабашным... Представьте, отправил письмо в комсомольскую инстанцию – о желании работать на целине, славить ее героев – и сразу, не дождавшись ответа, рванул сюда. А ответ, оказывается, был отписан вежливо-отказной. В том духе, что спешить не стоит, надо подрасти, возмужать, а энтузиас­тов и романтиков на целине хватает. Не знаю, как при ином раскладе сложилась бы моя жизнь, но здесь была та благодатная почва, та душевная атмосфера, которые способствовали проявлению лучших человеческих качеств.

Думаете, раз меня не ждали, то дали от ворот поворот? Ничего подобного! Взяли под опеку, позаботились о крыше над головой, посоветовали, куда обратиться насчет работы.

Мне необычайно повезло с наставниками! Опытные радиожурналисты Геният Касенов и Моисей Михайлович Гольдберг приветили, отнеслись по-отечес­ки, давали интересные задания. И вскоре, как сейчас помню этот день – 1 сентября 1961 года, я был зачислен в штат Целинного краевого радио.

Радости не было предела, душа пела. И на радио звучали мои бод­рые рифмованные репортажи: «Сев идет, и мне, корреспонденту, ⁄Хочется стихами говорить!» На радио я познакомился с Дукешем Баимбетовым, на тот момент – уже популярным диктором. Мы подружились на всю жизнь. Целиноградцы, все люди повзрослей, постарше, крепко мне помогли на первых порах, да и потом вниманием не обделяли. И казахстанская земля закономерно стала для меня вторым Отечеством.

Целина – эпоха, прикоснувшаяся к моей судьбе. Надо ли говорить, что я, как и многие сверстники, был охвачен небывалым созидательным порывом. Я видел, как мужественно, с какой верой и убежденностью люди преодолевали многочисленные трудности. Я чувствовал сильные характеры и уже тогда понял: самые закаленные и твердые духом люди собрались именно здесь. Ведь народ съезжался отовсюду, и целина провела своего рода естественный отбор.

Что касается лично меня, то и поэта, и журналиста чрезвычайно обогатили встречи с такими замечательными тружениками, как Михаил Довжик, Нургабыл, Владимир Дитюк, Айтпай Кусаинов, Сагиля Есенжолова, Наталья Геллерт... О них не только оды слагал, но и писал очерки. А выдающийся жизненный путь Леонида Картаузова, нашего целинного Маресьева, подвигнул на документальную повесть, которая вышла отдельной книжкой под названием «Какого цвета поле». Я перечислил только нескольких героев, а героев на целине были тысячи.

Писал же я больше не по заданиям, а по выбору сердца. Я был влюблен в этих людей, писал о них искренне, где-то даже восторженно, так как был убеж­ден, что они делают великое дело. Трудно теперь передать словами то состоя­ние дружбы и доброжелательнос­ти, в котором мы пребывали и которое делало целину какой-то особой, светлой планетой. Кстати, планета-целина – это удачный и точный поэтический образ.

С 1961 года вся моя судьба всеми делами, помыслами и творчеством неразрывно связана с казахстанской целиной, с благословенным Приишимьем. И вполне закономерно, что все без исключения мои многочисленные книги – и поэтические, и прозаические – повествуют об этом прекрасном степном крае и его замечательных людях, прославивших своими деяниями Атамекен – землю своих великих предков, родное Отечество.

В зерне пшеницы –

наши боль и счастье,

Сплав мужества

и нежности людской.

Мы все к нему

своей судьбой причастны:

Трудом, любовью,

песней и строкой.

«Деревня моя деревянная, дальняя…»

– Меня всегда тянуло домой, то есть на родину. Зимой 1971 года я так затосковал, что спасу нет. И примерно за час написал стихи «Деревня моя…». А потом и еще большой цикл стихов, в том чис­ле и с такими «программными» строчками:

...Не франтоваты, не парадны,

Походки ваши не легки, –

Вы угловаты и нескладны,

Мои родные земляки.

Иваны, Марьи и Семены

Ждут свой черед, светло тихи.

Входи, деревня, поименно

В мои сыновние стихи...

Впоследствии этот цикл составил основу моего первого сборника стихов «Деревня моя деревянная», вышедшего в 1973 году.

В ту пору началась повальная кампания по уничтожению так называемых «неперспективных» деревень. И мои стихи были стихийным, неосознанным протестом против этого варварства. Кстати, под этот нож чуть не попала и моя любимая деревня Ядрышниково. Ее спасло чудо – появление песни «Деревенька моя».

Сначала стихи были опубликованы в «Целиноградской правде», потом я их отправил в одну из новосибирских газет. Там-то, видимо, они и попали на глаза композитору Николаю Кудрину. Мои стихи пришлись ему по душе, он и создал песню «Деревенька моя». Естественно, об этом я и не ведал. Как потом выяснилось, первым исполнителем «Деревеньки» был самодеятельный ансамбль «Ваталинка», который пел ее в Кремлевском Дворце съездов на заключительном концерте Всероссийского фестиваля народной песни. Потом ее стал исполнять Сибирский народный хор, а солисткой была заслуженная артистка России Галина Меркулова.

В 1973 году «Деревенька моя» зазвучала по Всесоюзному радио в исполнении заслуженной артистки России Нины Пантелеевой и вокального квартета «Улыбка». Тогда-то я впервые услышал эту пес­ню. Осенью того же года я был на лечении в Алуште, увидел афиши, что выступает Нина Пантелеева, пошел на концерт. Вовсе не думал, что для изысканной курортной публики она будет петь «Деревеньку». А она спела... В антракте я набрался смелости и пошел за кулисы. Встрече Нина Пантелеева обрадовалась (мы потом долго с ней переписывались), порывисто меня обняла: «А мы с Николаем Кудриным найти вас не можем...» Она дала мне адрес композитора. Я написал в Новосибирск Николаю Михайловичу, так мы с Кудриным заочно познакомились. Даже написали еще одну песню – о Сибири.

«Деревенька моя» стала звучать и на Центральном телевидении – в исполнении народной артистки России Ольги Воронец, да и вообще, к моей неожиданности, стала в народе очень популярной, в том числе и в застольях, чуть ли не наравне с «Шумел камыш».

Удивительно, но эта песня живет и сейчас.

«Деревеньку» я слышал многократно в прекрасном исполнении и замечательных солистов, и разных коллективов. Но особенно был растроган, когда приехал в родительский дом, вечером мама собрала гостей-односельчан, а потом они после рюмки-другой вдруг переглянулись и запели «Деревеньку». И столько в их непоставленных голосах было искренности, задушевности, что на моих глазах выступили слезы. Испытать такое – счастье.

«Я живу на планете Любви»

Стихи пишутся и рождаются по-разному, чаще всего стихийно, когда поступит толчок извне, может быть, свыше. Это называют вдохновением. Хотя можно себя и заставить писать стихи. Такое у меня тоже бывало. Работаешь-работаешь, пересиливаешь себя – а потом увлечешься…

Что первично: мысль, образ, тема, настроение? Правил тут нет. Опять же случается по-разному. То вдруг зацепит тебя внезапно возникшая мысль, показавшаяся интересной, то появится зримый образ или сразу же в мозгу вспыхнет строчка, от нее и начинаешь «танцевать», мгновенно отключаясь от окружающего мира. Многое значит и настроение... Нередко озарение приходит в совершенно неподходящей ситуации. Это может быть и на шумной улице, в грохочущем поезде или в переполненном автобусе. А то и ночью строчка прис­нится... Первично все-таки Слово...

Приму на веру гиперболу Леонида Мартынова, заявившего, что у каждого поэта должна быть собственная поэтическая Вселенная. А если серьезно, то лукавить не стану: я прежде всего – лирик. Хотя и патетические, и героические стихи писал. Есть у меня поэма «Капля в море», есть циклы о войне и фронтовиках. Но полней, мне думается, раскрываюсь именно в интимной лирике. Природа, любовь – два родственных начала, гармонично сливающихся в чувственном восприятии. А я по жизни человек влюбчивый, пылкий. Правда, все мои любови, как понял не столь давно, в сущности, были увлечениями. По-настоящему же любил только одну.

Разумеется, далеко не все стихи в моих сборниках автобиографичны, но многие отталкиваются от лично пережитого, прочувствованного. Страдания в жизни поэта, между прочим, просто необходимы, и я, слава богу, сполна испил чашу сию. Скажу больше: где нет накала, высоких температур, там нет истинных чувств.

…В чем «прелесть» моего возрас­та, так это, наверное, в том, что ты переполнен житейским опытом, но душа еще достаточно молода. Тело дряхлеет, а дух, наверное, может быть вечным. Для меня в этом плане очень показателен Тютчев. И Петрарка – тоже. Да, великий итальянец весьма облагородил мою дату: 19 июля, когда мне «стукнет» 60, исполнится 630 лет со дня его смерти, а 20 июля – 700 лет со дня рождения. Каких-то часов не хватило ему до 70-летия, но, пока билось сердце поэта, он сочинял прекрасные стихи. При жизни своей единственной возлюбленной – в честь донны Лауры, после ее смерти – на смерть Лауры. Вот с кого надо брать пример и рыцарской верности, и служения Поэзии!..

Автор:
Подготовила Наталья Курпякова
11:58, 26 Июля 2019
0
39426
Подписка
Скопировать код

Читайте также

Популярное