Вчера, сегодня, всегда
644
Геннадий ДОРОНИН
Сейчас новогодняя ночь превращена в праздник чревоугодия, даже одно перечисление блюд несколько обескураживает. Салат «оливье» потеснен, как австрийцы при Маренго. Домохозяйки соревнуются в применении заморских продуктов, чем неслыханнее, тем милее. Один строитель недавно спрашивал меня: «Говорят, что теперь модно сушу жрать, правда ли? Теперь понятно, почему океан наступает!»
Никого сегодня не удивишь креветками, кальмарами, мидиями и даже каракатицами… Не успевают убегать от прожорливого человека медлительные садовые улитки…
К некоторым экзотическим блюдам протягиваешь руку с опаской – не укусило бы…
Конечно, в будни чудес с нами происходит не меньше, но они почему-то запоминаются хуже, чем те, на которых запах хвои.
А я вспоминаю иные дни…
Шел суровый пятьдесят первый. Почему – суровый? Да потому, что какой год в ту пору не возьми, тот и был суровым. То недород, то засуха, то наводнение, а то навалится ужас степей – серый, как сама тоска, прус. Моя матушка, острая на язык, заметила как-то: «А ведь за жизнь ни разу досыта не удалось поесть!..»
Шестой год, как закончилась Великая война, и фронтовики неохотно расставались с гимнастерками и кителями; капитаны и майоры, «фронтовое офицерье», устраивались на работу школьными физруками, военруками; мне было пять лет, когда мать заказала мне в самый канун Нового года в офицерской пошивочной мастерской (по блату) брюки – галифе и китель, почти полковничьи. Сапоги, правда, были прикуплены кирзовые – солдатские.
Когда на новогоднем утреннике в пятидесятом году я впервые показался в этом наряде в зале областного дома профсоюзов, то все мои друзья, и не только они, остолбенели от зависти. Более красивой одежды они не видели никогда. Да и я тоже.
Лучшего подарка я и представить себе не мог. Меня сфотографировали, и получилась такая же карточка, как у отца, когда он в сорок четвертом после ранения лежал в госпитале в Уфе. Долго полковничий наряд мне носить не пришлось, за лето я так вытянулся, что и галифе, и китель, и сапоги пришлось продать, и их обладателем стал очередной счастливый мальчишка. А в том, что мы, пацаны нашего двора, совершенно счастливы, я осознал едва ли не с рождения. Посудите сами, с одной стороны нашего двора располагался в бывшей церкви кинотеатр КРАМ – кинотеатр рабочей молодежи, с другой же стороны наш двор подпирал кинотеатр «Кызыл-Тан». Билет на первый утренний сеанс – в девять сорок пять – стоил десять копеек, а частенько, когда зрителей с утра было немного, тетя Нюся-билетерша пропускала нас, мальчишек нашего двора, на первый ряд без всяких билетов.
«Безотцовщина, оборванцы, горе мое, проходите на первый ряд! – говорила она. – Но если после вас останется хоть одна подсолнечная семечка – больше кина вам не видать!» Это она только стращала, никого из наших мальчишек она никогда не выгнала. Ну, разве это не счастье? Здесь же, на культурном пятачке города, в сквере, заросшем сиренью, находился знаменитый кинотеатр «Кызыл-Тан. Летний». Чем знаменит? По сути своей это был огромный деревянный сарай, к одной стене которого было пристроено нечто наподобие невысокой крытой сцены, на которой находилось три-четыре шатких столика, еще несколько столиков стояли «в партере». Да, это был буфет, который не миновал никто из любителей кино в Уральске; старались приходить перед сеансом пораньше, чтобы «посидеть в ресторане», хлопнуть в кругу нарочито испугавшихся дам пробкой «шампанского», которое именовали так – «Розовое игристое, донское». Мои сверстники угощались здесь мороженым, которое буфетчица выдавливала из специального устройства наподобие шприца.
Кроме того, в сиреневом саду была сооружена «улитка эстрады». За полчаса перед началом каждого вечернего киносеанса начинал играть духовой оркестр, тромбоны, геликоны блестели в лучах закатного солнца чистым золотом. После оркестра на эстраде появлялся лысоватый конферансье (лысоватость, должно быть, входила в непременное корпоративное условие, без соблюдения которого ни один конферансье на сцене не появится). Он шутил по поводу «наймитов капитала», про угнетение темнокожих и обязательно задевал отечественных бюрократов и только потом объявлял торжественно, как вручал Государственную премию, любимую песню городских садов и скверов «Мишку». Страдать по Мишке выходила изможденная дама на огромных каблуках и время от времени начинало казаться, что она может просто-напросто выпасть из своих туфель. Тогда в садово-парковой культуре свой недолгий век доживали «Рио-Риты», «Тустепы», фокстроты и дальние-дальние отголоски судеб тех, кто выбрал лютый холод Мангышлакской зимы, – аргентинское танго. Наверное, кое-кому горькие аккорды напоминали не такое уж далекое прошлое…
Стена «Летнего» была источена, как короедами, моими сверстниками. Для чего пробиваться в темный и душный зал кинотеатра, тратиться на билеты, если можно просмотреть картину на свежем воздухе у одной из многочисленных вполне комфортных для просмотра кино прорех, трещин, пробоин в хлипких досках киносудна. Этот же метод позволял нам, ребятне, смотреть фильмы, которые были «до 16 лет». А всем известно, что это самые интересные картины. Так что мальчишкам нашего двора грех было на что-то жаловаться. Наши барышни были более требовательны, им хотелось на Новый год хотя бы новый бант.
В конце сороковых – начале пятидесятых если кое-какая одежонка (так называла моя мать шитую-перешитую-перелицованную одежду тех лет) стала появляться на прилавках магазинов, то хоть какой-то провизии найти было непросто, а тем более для новогоднего стола.
Да, в первые годы после войны многие семьи жили впроголодь. Ждали лета, когда пойдет редиска, огурцы, щавель, паслен, который в наших краях называли вороняшкой, должно быть, за цвет «воронового крыла». Из кислого щавеля бабушка умела выпекать такие вкусные пирожки, что с ними могли сравниться только ее же приготовления куличи и «жаворонки». Несмотря ни на какие запреты и большевистские уговоры, она умудрялась освятить куличи в Спасо-Преображенской церкви, единственной в Уральске, которую безбожники не закрывали в разные времена и даже не предпринимали попыток.
Куличи, всяческие плюшки, пышки, пирожки с картошкой, «вороняшкой» бабушка Шура присылала мне даже в Житомирскую область, где я проходил службу в армии, и тогда казарма благоухала всеми запахами Пасхи, и это почему-то не нравилось отцам – командирам. Я думал тогда, что военным заповедано петь такие строчки, как «сущим во гробех живот даровав». Мне представлялось, как где-нибудь в глубинах строевого устава строго настрого разъяснено: Пасху не праздновать, молитвы не творить, не радоваться Воскресенью... ибо зовут они к миру, любви… Армия, в общем-то, тоже стремится к миру, но у нее методы другие.
Но не будем отвлекаться. Утром тридцать первого декабря пятьдесят первого года бабушка Александра Львовна открыла небольшую кладовку, в которой хранились у нее продукты. И огорчилась как минимум по трем причинам: в кладовке не то, чтобы клада никакого никогда не было, но и самых простых продуктов – картошки, соленых огурцов, квашеной капусты было не вволю. Какой-никакой ужин, конечно, она соорудит, но новогодним его назовешь едва ли. Ни маслица, ни мучицы, ни сахара давно нет. Конечно же, у нее был новогодний запас – и сахарок, прочный, как стекло, наколотый никелированными щипчиками, и кусок брынзы, мокрой и соленой, и даже кулечек соевых конфет для внука (для меня, значит). Даже кусок говядины (корову на мясо покупали в начале первых холодов вскладчину семьи Давлеткалиевых, Миловых-Дорониных, Мокшиных – почти все, жившие тогда у нас во дворе; мясо ели экономно и до ярваря-февраля его обычно хватало). Но летом случилась неприятность. Большая неприятность. Можно сказать беда, из тех, что подстерегают любого человека. Помните, «не отрекайся ни от тюрьмы, ни от сумы»?
Племянница Александры Львовны, одинокая женщина Поля летом устроилась на работу на какое-то химическое производство, кажется на кожевенный завод. Завод этот пользовался дурной славой. Говорили, что ядовитые отходы попадают отсюда в реку, что условия труда далеки от идеальных. Но все-таки это была работа, и работе радовались.
Но недолго. Я не знаю, что конкретно произошло – авария ли, или Поля наступила на гвоздь, но в результате один ее резиновый сапог оказался порванным. По тем временам – уголовное дело за халатность. И полгода тюрьмы. Я об этом деле упоминал в одном из своих очерков, сегодня чуть подробнее.
В те годы за малейшую провинность можно было схлопотать тюремный срок. В уголовном кодексе сталинских времен по 13 пунктам только одной печально известной 58-й статьи можно было получить расстрел. Я знал человека, приговор суда над которым звучал как анекдот: «Десять лет лагерей и пять лет поражения в правах». И дальше – «За опошление мероприятий Советской власти». Сразу представляется этакий пижон районного пошиба со скабрезной улыбкой на устах, который злобно издевается над беззащитными мероприятиями. Объявляется пенсионная реформа, все ликуют, а он ухмыляется. Собираются побороть мздоимцев, дело блгагородное, но трудное. Все полны надежд, а он противно гримасничает.
В какие только кабинеты не стучались мои родные, объясняли, что Поля – сирота, и со здоровьем у нее не все хорошо. Но ей пришлось-таки идти в тюрьму.
Моя мать, по ее словам, все глаза проплакала, переживая за Полю. Как она будет в заключении?
Долго от нее не было никакой весточки… Потом пришло скупое письмо. Чувствовалось, что ей очень плохо… Вот тогда мои бабушка и мать протоптали тропинку к тюрьме, пытаясь облегчить пленнице ее судьбу, приносили ей кусочек послаще…
Иногда передачи для узников переставали брать. Без всяких объяснений, но все понимали, что причина есть. И скорее всего, самыми трудными были именно те дни, когда запрещали передачи с воли.
Собрали и новогоднюю передачу, небольшую, что смогли, кусок комкового сахара, кулечек соевых конфет, сухари…
С самого вечера накрыли стол, прикрепили к стенам пару сосновых веток, от них пахло, как в лесу… Проводили старый год – глотком на двоих лютого зеленого спирта (и как его мужики пьют?), заговорили о жизни и чуть не проворонили отправить меня спать.
– Эх, Галина! – вздохнула бабушка.
– Эх, мама! – ответила мать. И они прекрасно поняли друг друга.
Много раз приходилось потом отмечать приход Нового года – и в больших шумных компаниях, и вдвоем с любимой женщиной, но никогда вот так тихо и покойно, мирно; я был вместе с самыми дорогими мне людьми на земле; как жалко, что невозможно повторить хоть одно мгновение из их жизни.
А в полночь случилось чудо. Распахнулась дверь и вошла Поля.
– Галина, меня раньше отпустили, – закричала с порога она. – Свобода! Я свободна!.. Да, я посылку вашу всю раздала, пусть девчонки порадуются!..
В общем, с Новым Годом!
hоmabrutto@yandex.ru
Никого сегодня не удивишь креветками, кальмарами, мидиями и даже каракатицами… Не успевают убегать от прожорливого человека медлительные садовые улитки…
К некоторым экзотическим блюдам протягиваешь руку с опаской – не укусило бы…
Конечно, в будни чудес с нами происходит не меньше, но они почему-то запоминаются хуже, чем те, на которых запах хвои.
А я вспоминаю иные дни…
Шел суровый пятьдесят первый. Почему – суровый? Да потому, что какой год в ту пору не возьми, тот и был суровым. То недород, то засуха, то наводнение, а то навалится ужас степей – серый, как сама тоска, прус. Моя матушка, острая на язык, заметила как-то: «А ведь за жизнь ни разу досыта не удалось поесть!..»
Шестой год, как закончилась Великая война, и фронтовики неохотно расставались с гимнастерками и кителями; капитаны и майоры, «фронтовое офицерье», устраивались на работу школьными физруками, военруками; мне было пять лет, когда мать заказала мне в самый канун Нового года в офицерской пошивочной мастерской (по блату) брюки – галифе и китель, почти полковничьи. Сапоги, правда, были прикуплены кирзовые – солдатские.
Когда на новогоднем утреннике в пятидесятом году я впервые показался в этом наряде в зале областного дома профсоюзов, то все мои друзья, и не только они, остолбенели от зависти. Более красивой одежды они не видели никогда. Да и я тоже.
Лучшего подарка я и представить себе не мог. Меня сфотографировали, и получилась такая же карточка, как у отца, когда он в сорок четвертом после ранения лежал в госпитале в Уфе. Долго полковничий наряд мне носить не пришлось, за лето я так вытянулся, что и галифе, и китель, и сапоги пришлось продать, и их обладателем стал очередной счастливый мальчишка. А в том, что мы, пацаны нашего двора, совершенно счастливы, я осознал едва ли не с рождения. Посудите сами, с одной стороны нашего двора располагался в бывшей церкви кинотеатр КРАМ – кинотеатр рабочей молодежи, с другой же стороны наш двор подпирал кинотеатр «Кызыл-Тан». Билет на первый утренний сеанс – в девять сорок пять – стоил десять копеек, а частенько, когда зрителей с утра было немного, тетя Нюся-билетерша пропускала нас, мальчишек нашего двора, на первый ряд без всяких билетов.
«Безотцовщина, оборванцы, горе мое, проходите на первый ряд! – говорила она. – Но если после вас останется хоть одна подсолнечная семечка – больше кина вам не видать!» Это она только стращала, никого из наших мальчишек она никогда не выгнала. Ну, разве это не счастье? Здесь же, на культурном пятачке города, в сквере, заросшем сиренью, находился знаменитый кинотеатр «Кызыл-Тан. Летний». Чем знаменит? По сути своей это был огромный деревянный сарай, к одной стене которого было пристроено нечто наподобие невысокой крытой сцены, на которой находилось три-четыре шатких столика, еще несколько столиков стояли «в партере». Да, это был буфет, который не миновал никто из любителей кино в Уральске; старались приходить перед сеансом пораньше, чтобы «посидеть в ресторане», хлопнуть в кругу нарочито испугавшихся дам пробкой «шампанского», которое именовали так – «Розовое игристое, донское». Мои сверстники угощались здесь мороженым, которое буфетчица выдавливала из специального устройства наподобие шприца.
Кроме того, в сиреневом саду была сооружена «улитка эстрады». За полчаса перед началом каждого вечернего киносеанса начинал играть духовой оркестр, тромбоны, геликоны блестели в лучах закатного солнца чистым золотом. После оркестра на эстраде появлялся лысоватый конферансье (лысоватость, должно быть, входила в непременное корпоративное условие, без соблюдения которого ни один конферансье на сцене не появится). Он шутил по поводу «наймитов капитала», про угнетение темнокожих и обязательно задевал отечественных бюрократов и только потом объявлял торжественно, как вручал Государственную премию, любимую песню городских садов и скверов «Мишку». Страдать по Мишке выходила изможденная дама на огромных каблуках и время от времени начинало казаться, что она может просто-напросто выпасть из своих туфель. Тогда в садово-парковой культуре свой недолгий век доживали «Рио-Риты», «Тустепы», фокстроты и дальние-дальние отголоски судеб тех, кто выбрал лютый холод Мангышлакской зимы, – аргентинское танго. Наверное, кое-кому горькие аккорды напоминали не такое уж далекое прошлое…
Стена «Летнего» была источена, как короедами, моими сверстниками. Для чего пробиваться в темный и душный зал кинотеатра, тратиться на билеты, если можно просмотреть картину на свежем воздухе у одной из многочисленных вполне комфортных для просмотра кино прорех, трещин, пробоин в хлипких досках киносудна. Этот же метод позволял нам, ребятне, смотреть фильмы, которые были «до 16 лет». А всем известно, что это самые интересные картины. Так что мальчишкам нашего двора грех было на что-то жаловаться. Наши барышни были более требовательны, им хотелось на Новый год хотя бы новый бант.
В конце сороковых – начале пятидесятых если кое-какая одежонка (так называла моя мать шитую-перешитую-перелицованную одежду тех лет) стала появляться на прилавках магазинов, то хоть какой-то провизии найти было непросто, а тем более для новогоднего стола.
Да, в первые годы после войны многие семьи жили впроголодь. Ждали лета, когда пойдет редиска, огурцы, щавель, паслен, который в наших краях называли вороняшкой, должно быть, за цвет «воронового крыла». Из кислого щавеля бабушка умела выпекать такие вкусные пирожки, что с ними могли сравниться только ее же приготовления куличи и «жаворонки». Несмотря ни на какие запреты и большевистские уговоры, она умудрялась освятить куличи в Спасо-Преображенской церкви, единственной в Уральске, которую безбожники не закрывали в разные времена и даже не предпринимали попыток.
Куличи, всяческие плюшки, пышки, пирожки с картошкой, «вороняшкой» бабушка Шура присылала мне даже в Житомирскую область, где я проходил службу в армии, и тогда казарма благоухала всеми запахами Пасхи, и это почему-то не нравилось отцам – командирам. Я думал тогда, что военным заповедано петь такие строчки, как «сущим во гробех живот даровав». Мне представлялось, как где-нибудь в глубинах строевого устава строго настрого разъяснено: Пасху не праздновать, молитвы не творить, не радоваться Воскресенью... ибо зовут они к миру, любви… Армия, в общем-то, тоже стремится к миру, но у нее методы другие.
Но не будем отвлекаться. Утром тридцать первого декабря пятьдесят первого года бабушка Александра Львовна открыла небольшую кладовку, в которой хранились у нее продукты. И огорчилась как минимум по трем причинам: в кладовке не то, чтобы клада никакого никогда не было, но и самых простых продуктов – картошки, соленых огурцов, квашеной капусты было не вволю. Какой-никакой ужин, конечно, она соорудит, но новогодним его назовешь едва ли. Ни маслица, ни мучицы, ни сахара давно нет. Конечно же, у нее был новогодний запас – и сахарок, прочный, как стекло, наколотый никелированными щипчиками, и кусок брынзы, мокрой и соленой, и даже кулечек соевых конфет для внука (для меня, значит). Даже кусок говядины (корову на мясо покупали в начале первых холодов вскладчину семьи Давлеткалиевых, Миловых-Дорониных, Мокшиных – почти все, жившие тогда у нас во дворе; мясо ели экономно и до ярваря-февраля его обычно хватало). Но летом случилась неприятность. Большая неприятность. Можно сказать беда, из тех, что подстерегают любого человека. Помните, «не отрекайся ни от тюрьмы, ни от сумы»?
Племянница Александры Львовны, одинокая женщина Поля летом устроилась на работу на какое-то химическое производство, кажется на кожевенный завод. Завод этот пользовался дурной славой. Говорили, что ядовитые отходы попадают отсюда в реку, что условия труда далеки от идеальных. Но все-таки это была работа, и работе радовались.
Но недолго. Я не знаю, что конкретно произошло – авария ли, или Поля наступила на гвоздь, но в результате один ее резиновый сапог оказался порванным. По тем временам – уголовное дело за халатность. И полгода тюрьмы. Я об этом деле упоминал в одном из своих очерков, сегодня чуть подробнее.
В те годы за малейшую провинность можно было схлопотать тюремный срок. В уголовном кодексе сталинских времен по 13 пунктам только одной печально известной 58-й статьи можно было получить расстрел. Я знал человека, приговор суда над которым звучал как анекдот: «Десять лет лагерей и пять лет поражения в правах». И дальше – «За опошление мероприятий Советской власти». Сразу представляется этакий пижон районного пошиба со скабрезной улыбкой на устах, который злобно издевается над беззащитными мероприятиями. Объявляется пенсионная реформа, все ликуют, а он ухмыляется. Собираются побороть мздоимцев, дело блгагородное, но трудное. Все полны надежд, а он противно гримасничает.
В какие только кабинеты не стучались мои родные, объясняли, что Поля – сирота, и со здоровьем у нее не все хорошо. Но ей пришлось-таки идти в тюрьму.
Моя мать, по ее словам, все глаза проплакала, переживая за Полю. Как она будет в заключении?
Долго от нее не было никакой весточки… Потом пришло скупое письмо. Чувствовалось, что ей очень плохо… Вот тогда мои бабушка и мать протоптали тропинку к тюрьме, пытаясь облегчить пленнице ее судьбу, приносили ей кусочек послаще…
Иногда передачи для узников переставали брать. Без всяких объяснений, но все понимали, что причина есть. И скорее всего, самыми трудными были именно те дни, когда запрещали передачи с воли.
Собрали и новогоднюю передачу, небольшую, что смогли, кусок комкового сахара, кулечек соевых конфет, сухари…
С самого вечера накрыли стол, прикрепили к стенам пару сосновых веток, от них пахло, как в лесу… Проводили старый год – глотком на двоих лютого зеленого спирта (и как его мужики пьют?), заговорили о жизни и чуть не проворонили отправить меня спать.
– Эх, Галина! – вздохнула бабушка.
– Эх, мама! – ответила мать. И они прекрасно поняли друг друга.
Много раз приходилось потом отмечать приход Нового года – и в больших шумных компаниях, и вдвоем с любимой женщиной, но никогда вот так тихо и покойно, мирно; я был вместе с самыми дорогими мне людьми на земле; как жалко, что невозможно повторить хоть одно мгновение из их жизни.
А в полночь случилось чудо. Распахнулась дверь и вошла Поля.
– Галина, меня раньше отпустили, – закричала с порога она. – Свобода! Я свободна!.. Да, я посылку вашу всю раздала, пусть девчонки порадуются!..
В общем, с Новым Годом!
hоmabrutto@yandex.ru
