За счастье родной Шемонаихи
873
Моисей ГОЛЬДБЕРГ
Каюсь, грешен! Об Иване Васильевиче Козьмине, лихом участнике сотен сражений, проявившем высшую воинскую доблесть, а, вернувшись с фронта, оказавшемся в эпицентре мирного наступления на целину в роли руководителя сначала краевого, а затем областного радиотелевещания, надо было написать еще при его жизни. Два ордена боевого Красного Знамени и ордена Отечественной войны двух степеней, множество медалей, полученных на передовых позициях, сами по себе говорят о храбрости воина, дослужившегося до звания майора. Но кержацкий характер не позволял ему хвалиться, как принято говорить – бить себя в грудь. Может быть, поэтому он рассказывал о героизме тех, кто сражался рядом, участвовал в кромешных артдуэлях и прорывных артподготовках, от огня которых, как признавались пленные гитлеровцы, они чумели, забывали свои имена, теряли рассудок.
Фронтовая тематика всегда оставалась ведущей многих радиотелевизионных передач. В штате было немало радиожурналистов, прошедших тысячи огненных километров. Среди нас – связисты, пулеметчики, разведчики, авиаторы...
Когда собирались вместе, Козьмин часто говорил:
– Братцы, вы все нанюхались порохового дыма на всю оставшуюся жизнь. Но артиллерия – наша гордость. У нашего брата великолепная трезвость ума, острое чувство глазомера и мгновенная находчивость. На всех фазах битвы нам приходилось прогрызать любые неприятельские точки сопротивления. Сам Георгий Константинович всегда поддерживал артиллеристов. Он как-то сказал, подводя итоги войны: «Некоторым товарищам из других родов войск не нравилось, что артиллерию мы провозглашали «богом войны». Я не понимаю ревность некоторых командиров. Это несерьезно. Всякая недооценка артиллерии ведет к излишним жертвам и срывам задач».
Молоденький лейтенант Иван Козьмин со своей артбатареей оказался защитником Ленинграда, где спустя два месяца после начала войны сложилась катастрофическая обстановка. Дело дошло до того, что военный совет Ленинградского фронта рассматривал перечень объектов, предусмотренных к уничтожению на случай сдачи города врагу.
– Не быть этому! – достаточно жестко сорвался Жуков в присутствии высших государственных чинов. Прибыв 10 сентября в Ленинград, он перешерстил верхушку фронта и принял на себя командование.
«Отстоим. Будем защищаться до последнего человека». Эти слова Георгия Константиновича стали клятвой каждого воина и жителя города.
Несмотря на то, что на город сыпались тысячи бомб и велся мощный артобстрел, Жуков решил снять с позиций часть зенитных орудий и использовать их для уничтожения прямой наводкой танков на опасных участках. Для усиления артиллерийского потенциала 42-й армии было решено перебросить часть сил из состава 23-й армии с Карельского перешейка, где находилась и батарея Козьмина. Вот и оказался шемонаиховец Иван Васильевич в гуще военных схваток на Пулковских высотах, в Колпино, Пушкино. Воины батареи на этих огненных рубежах подбили десятки танков и уничтожили несчетное количество гитлеровских вояк.
– У нас Жуков в качестве командующего фронтом был всего два месяца. Ставка отозвала его на разгром вражеских полчищ под Москвой и Сталинградом. Но в январе 1943 года товарищ Константинов (псевдоним Жукова) снова появился в Ленинграде для проведения операции «Искра». И мы, и гитлеровцы понимали, что пришел конец блокаде, продолжавшейся 900 дней. Наша батарея стала участником прорыва вражеского кольца. На каждый квадратный метр падало 2–3 артиллерийских снаряда. Огонь накрыл всю 15-километровую ширину коридора. Мы снарядами перепахали, считайте, всю эту территорию, смешали все с землей.
Выстраданной радости не было предела. Еще пылала земля и все грохотало вокруг, но из измученного города с благодарностью и поклоном к нам приходили многие жители. Они были истощены голодом. Сотни тысяч детей, стариков, родных и близких были похоронены на Пискаревском кладбище. Именно после этой операции Жукову было присвоено звание маршала Советского Союза.
В Красную армию Иван Козьмин был призван в 1939 году. Так что к началу войны он приобрел необходимую ратную закалку и клятву на верность подтвердил проявлением самоотверженности, высокой дисциплиной, подтянутостью. В составе Павловской Краснознаменной ордена Суворова дивизии на всех участках сражений и в Луге, при освобождении Павловска, Выборга, а затем и Таллина его батарея наносила весьма эффективные удары.
Численность фронтов менялась – то увеличивалась, то сокращалась, менялось командование армий и дивизий. После Ленинградского фронта в 1944–1945 годах он участвовал в освобождении Украины, Польши, Чехословакии. В марте 1945 года батарея проявила высокую боевую доблесть при Балатонской операции, где приняла участие в уничтожении 5-й танковой дивизии СС.
Иван Васильевич часто скорбил по тем, кто сложил головы в боях при освобождении города Секешфехервара, где похоронено 4 138 воинов.
Но кровь Ленинграда вызывала в нем вновь и вновь душевные переживания, это было его незаживающей раной. Именно там в холодных блиндажах и окопах он подхватил пожизненный бронхит и страдал от надрывного кашля, который невозможно было снять никакими таблетками.
Немало ленинградцев, рассказывал Козьмин, довольно часто пробивалось к окопам и траншеям, преодолевая опасность. Они приходили, чтобы подбодрить солдат. Собственно говоря, сам Ленинград был фронтом. Именно в таких условиях Иван Васильевич познакомился с миленькой светловолосой девчонкой с обворожительной улыбкой. Она зачастила в батарею, ее появления ждали все парни. Она была студенткой, могла бы быть эвакуированной, но осталась в городе, чтобы приобрести профессию медсестры. Чаще всего говорили о будущей мирной жизни.
– Вернешься в свою родную Шемонаиху, Ваня, и будешь вспоминать эти счастливые мгновения затишья, – при этом девушка подарила Ивану Васильевичу галстук:
– Пусть он станет талисманом и обязательно надень его в день своей свадьбы.
Солдаты пообещали дожить до Победы. Расцеловав всех, она ушла в ночь. И надо же случиться такой трагедии. Вскоре раздался разрыв мины – оказывается, ее выследили. Иван Васильевич вместе с парнями подбежал к ней и увидел оторванную ногу, кровь. Воины батареи поклялись отомстить за гибель девушки. Точной наводкой командира были уничтожены гитлеровцы, убившие их подругу. Уже в мирные дни на всех праздниках, официальных приемах мы всегда видели Ивана Васильевича с этим черным галстуком цвета печали и скорби.
Вспоминая блокадные годы, Иван Васильевич однажды рассказал интересную историю про еврея, к которому он, будучи лейтенантом, ходил начищать сапоги. Звали его Зямой. Надо сказать, что лучшего чистильщика сапог в Ленинграде не было. Он сам изготовлял ваксу и крем, от которых хромовые сапоги офицеров блестели, как зеркало. На этот блеск офицерских сапог часто обращали внимание красавицы. Работал он у Московского вокзала. Даже в первые дни войны, когда вокруг все грохотало, Зяма был востребован и гордился тем, что к нему приходили не только лейтенанты, но даже степенные генералы. И вдруг при одном артобстреле разворотило стену вокзала, как раз в том месте, где священнодействовал Зяма. «Неужели погиб, не уберег себя, – загрустил Иван Васильевич. – Лучше бы воевать пошел».
Пролетели блокадные годы. Козьмин довольно часто подходил к развалинам Московского вокзала. И вдруг от увиденного чуть не остолбенел. Сидит на расчищенной площадке Зяма и как ни в чем не бывало раскладывает причиндалы для чистки обуви. Козьмин удивленно стал расспрашивать: «Неужели отсиживался в Ташкенте? Мы же тебя братишкой считали».
Зяма достал военный билет с записью о полной негодности к военной службе даже в обозных частях. Он рассказал, что несколько раз просился в действующую армию, но различные комиссии отказывали ему. Более того, потребовали вывезти его из голодающего города, потому что язвенная болезнь была угрожающей. Иван Васильевич отрезюмировал эту встречу так: «Гитлер уничтожал вашего брата тысячами, рвы вокруг городов заполняя трупами. Хорошо, что хоть одного еврея Ленинграда сохранили». Зяма достал щетки и принялся за свое дело. Начистил сапоги до блеска и пожелал, чтобы в них он прошел до победы. Обнялись по-братски и расстались навсегда.
Битва с фашистскими полчищами продолжалась 1 418 дней. Добавьте к этому службу на Карельском перешейке, где артиллеристам Ивана Козьмина приходилось довольно часто успокаивать воинствующий пыл финнов.
Сколько помню, Иван Васильевич все прошедшие сражения называл двумя буквами «В. В.» (Война веков), подчеркивал при этом ее жестокость. Даже после капитуляции фашистов происходили чудовищные схватки с недобитыми бандитами.
После войны Иван Васильевич блестяще окончил Высшую партийную школу в Москве. Он часто вспоминал, что там получил хорошие уроки человековедения. Меняются времена и подходы к оценкам жизненных поступков, но сердце народа не меняется. Это помогает преодолевать лютые беды и трагедии.
Запомнилась первая планерка, проходившая в рамках только созданного радио Целинного края. Собрались в тесной комнатке, выделенной в жилом доме. Здесь должны были расположиться все редакции. Ни оргтехники, ни простейшей студии. До этого вещание велось из городского радиоузла, расположенного где-то посредине тогдашней Октябрьской улицы, раздолбанной, с непросыхающей грязью. Упадешь в колдобину – костей не соберешь.
– Наша задача – правдиво рассказывать о житье-бытье целинников, преодолевающих неимоверные трудности, – говорил Козьмин, назначенный председателем комитета. – Эфирного времени будет достаточно, чтобы вещать и утром, и днем, и вечером, уже поручено запустить мощную средневолновую станцию для трансляции наших передач. Надо только укомплектоваться знатоками ведения репортажей. Будем готовить и художественные передачи, займемся детским вещанием, будем записывать концерты самодеятельности и приезжающих к нам из Москвы артистов.
Перед Козьминым стояла сложнейшая задача: через год запустить и телецентр. Зашел разговор о позывных вещания. Прибывшие из Алма-Аты несколько радийщиков наиграли на аккордеоне какую-то абстрактную непонятную мелодию.
– Ну как? – спросил Иван Васильевич.
– Никак, – проигнорировал я «шедевр» южан. – Ни мысли, ни эмоций. Позвольте, Иван Васильевич, обратиться к Вано Ильичу Мурадели, чтобы записал знаменитую фразу «Станем новоселами и ты, и я».
Козьмин поддержал эту идею, и вскоре в эфире зазвучал хрустальный перезвон, ставший звуковым плакатом Целинограда. И знаменитые московские репортеры, и сам Юрий Борисович Левитан отозвались похвалой о позывных Целиноградского радио.
Все, что было задумано фронтовиком Иваном Васильевичем Козьминым, было достигнуто. Был возведен Дом радио с четырьмя вещательными студиями, для большой концертной студии приобрели Steinway, рядом с телекомплексом появилась киностудия, где снимались даже художественные кинофильмы. Все самое лучшее и порой сложное Козьмин решал своей честностью, порядочностью, достоинством. Он стал магнитом притяжения, на работу к нему просились журналисты с Камчатки, из Москвы, Архангельска, Вильнюса. Достаточно вспомнить творческие группы радиостанции «Юность», которые месяцами базировались на нашем радио. В эти группы входил и Юрий Визбор, который, бывало, сочинял свои песни в кабинетах и студиях радио Целинограда.
Козьмин не любил читать нотации, не устраивал кадровых разносов. Вызовет в кабинет провинившегося и по-отцовски попросит не фуфырничать и не высокомерничать, быть уважительным к людям. Помню, на мой вопрос, как делать радиопередачи, он ответил коротко и ясно: они должны быть непохожими, разными, а главное – чтобы их не выключали. Они должны нести людям романтику и особый колорит красоты. Передачи радио Целинограда действительно трогали за душу.
Стоит признаться, что мы всегда с особым трепетом ждали 22 июня – день его рождения – самый длинный летний день. С утра в эфире звучали песни, славящие тех, кто прошел сквозь огонь и свинцовые бури. Кстати говоря, братья Ивана Васильевича – Василий и Александр – были боевыми летчиками. Один готовил пилотов в училище, другой – воевал в Североморске. Урокам патриотизма учил детишек Владимир. В Шемонаихе он был директором школы и преподавал физику. Сестра Нина Васильевна по сей день обучает детишек русскому языку.
День рождения он считал довольно сумрачным днем, и только к концу дня, когда были подготовлены все передачи, мы позволяли себе в его кабинете устраивать небольшой фуршетик, чтобы опрокинуть стопку памяти. Вспоминая не вернувшихся с войны, он непременно читал строчки Константина Симонова, ставшие его судьбой:
Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.
Она такой вдавила след
И столько наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.
Фронтовая тематика всегда оставалась ведущей многих радиотелевизионных передач. В штате было немало радиожурналистов, прошедших тысячи огненных километров. Среди нас – связисты, пулеметчики, разведчики, авиаторы...
Когда собирались вместе, Козьмин часто говорил:
– Братцы, вы все нанюхались порохового дыма на всю оставшуюся жизнь. Но артиллерия – наша гордость. У нашего брата великолепная трезвость ума, острое чувство глазомера и мгновенная находчивость. На всех фазах битвы нам приходилось прогрызать любые неприятельские точки сопротивления. Сам Георгий Константинович всегда поддерживал артиллеристов. Он как-то сказал, подводя итоги войны: «Некоторым товарищам из других родов войск не нравилось, что артиллерию мы провозглашали «богом войны». Я не понимаю ревность некоторых командиров. Это несерьезно. Всякая недооценка артиллерии ведет к излишним жертвам и срывам задач».
Молоденький лейтенант Иван Козьмин со своей артбатареей оказался защитником Ленинграда, где спустя два месяца после начала войны сложилась катастрофическая обстановка. Дело дошло до того, что военный совет Ленинградского фронта рассматривал перечень объектов, предусмотренных к уничтожению на случай сдачи города врагу.
– Не быть этому! – достаточно жестко сорвался Жуков в присутствии высших государственных чинов. Прибыв 10 сентября в Ленинград, он перешерстил верхушку фронта и принял на себя командование.
«Отстоим. Будем защищаться до последнего человека». Эти слова Георгия Константиновича стали клятвой каждого воина и жителя города.
Несмотря на то, что на город сыпались тысячи бомб и велся мощный артобстрел, Жуков решил снять с позиций часть зенитных орудий и использовать их для уничтожения прямой наводкой танков на опасных участках. Для усиления артиллерийского потенциала 42-й армии было решено перебросить часть сил из состава 23-й армии с Карельского перешейка, где находилась и батарея Козьмина. Вот и оказался шемонаиховец Иван Васильевич в гуще военных схваток на Пулковских высотах, в Колпино, Пушкино. Воины батареи на этих огненных рубежах подбили десятки танков и уничтожили несчетное количество гитлеровских вояк.
– У нас Жуков в качестве командующего фронтом был всего два месяца. Ставка отозвала его на разгром вражеских полчищ под Москвой и Сталинградом. Но в январе 1943 года товарищ Константинов (псевдоним Жукова) снова появился в Ленинграде для проведения операции «Искра». И мы, и гитлеровцы понимали, что пришел конец блокаде, продолжавшейся 900 дней. Наша батарея стала участником прорыва вражеского кольца. На каждый квадратный метр падало 2–3 артиллерийских снаряда. Огонь накрыл всю 15-километровую ширину коридора. Мы снарядами перепахали, считайте, всю эту территорию, смешали все с землей.
Выстраданной радости не было предела. Еще пылала земля и все грохотало вокруг, но из измученного города с благодарностью и поклоном к нам приходили многие жители. Они были истощены голодом. Сотни тысяч детей, стариков, родных и близких были похоронены на Пискаревском кладбище. Именно после этой операции Жукову было присвоено звание маршала Советского Союза.
В Красную армию Иван Козьмин был призван в 1939 году. Так что к началу войны он приобрел необходимую ратную закалку и клятву на верность подтвердил проявлением самоотверженности, высокой дисциплиной, подтянутостью. В составе Павловской Краснознаменной ордена Суворова дивизии на всех участках сражений и в Луге, при освобождении Павловска, Выборга, а затем и Таллина его батарея наносила весьма эффективные удары.
Численность фронтов менялась – то увеличивалась, то сокращалась, менялось командование армий и дивизий. После Ленинградского фронта в 1944–1945 годах он участвовал в освобождении Украины, Польши, Чехословакии. В марте 1945 года батарея проявила высокую боевую доблесть при Балатонской операции, где приняла участие в уничтожении 5-й танковой дивизии СС.
Иван Васильевич часто скорбил по тем, кто сложил головы в боях при освобождении города Секешфехервара, где похоронено 4 138 воинов.
Но кровь Ленинграда вызывала в нем вновь и вновь душевные переживания, это было его незаживающей раной. Именно там в холодных блиндажах и окопах он подхватил пожизненный бронхит и страдал от надрывного кашля, который невозможно было снять никакими таблетками.
Немало ленинградцев, рассказывал Козьмин, довольно часто пробивалось к окопам и траншеям, преодолевая опасность. Они приходили, чтобы подбодрить солдат. Собственно говоря, сам Ленинград был фронтом. Именно в таких условиях Иван Васильевич познакомился с миленькой светловолосой девчонкой с обворожительной улыбкой. Она зачастила в батарею, ее появления ждали все парни. Она была студенткой, могла бы быть эвакуированной, но осталась в городе, чтобы приобрести профессию медсестры. Чаще всего говорили о будущей мирной жизни.
– Вернешься в свою родную Шемонаиху, Ваня, и будешь вспоминать эти счастливые мгновения затишья, – при этом девушка подарила Ивану Васильевичу галстук:
– Пусть он станет талисманом и обязательно надень его в день своей свадьбы.
Солдаты пообещали дожить до Победы. Расцеловав всех, она ушла в ночь. И надо же случиться такой трагедии. Вскоре раздался разрыв мины – оказывается, ее выследили. Иван Васильевич вместе с парнями подбежал к ней и увидел оторванную ногу, кровь. Воины батареи поклялись отомстить за гибель девушки. Точной наводкой командира были уничтожены гитлеровцы, убившие их подругу. Уже в мирные дни на всех праздниках, официальных приемах мы всегда видели Ивана Васильевича с этим черным галстуком цвета печали и скорби.
Вспоминая блокадные годы, Иван Васильевич однажды рассказал интересную историю про еврея, к которому он, будучи лейтенантом, ходил начищать сапоги. Звали его Зямой. Надо сказать, что лучшего чистильщика сапог в Ленинграде не было. Он сам изготовлял ваксу и крем, от которых хромовые сапоги офицеров блестели, как зеркало. На этот блеск офицерских сапог часто обращали внимание красавицы. Работал он у Московского вокзала. Даже в первые дни войны, когда вокруг все грохотало, Зяма был востребован и гордился тем, что к нему приходили не только лейтенанты, но даже степенные генералы. И вдруг при одном артобстреле разворотило стену вокзала, как раз в том месте, где священнодействовал Зяма. «Неужели погиб, не уберег себя, – загрустил Иван Васильевич. – Лучше бы воевать пошел».
Пролетели блокадные годы. Козьмин довольно часто подходил к развалинам Московского вокзала. И вдруг от увиденного чуть не остолбенел. Сидит на расчищенной площадке Зяма и как ни в чем не бывало раскладывает причиндалы для чистки обуви. Козьмин удивленно стал расспрашивать: «Неужели отсиживался в Ташкенте? Мы же тебя братишкой считали».
Зяма достал военный билет с записью о полной негодности к военной службе даже в обозных частях. Он рассказал, что несколько раз просился в действующую армию, но различные комиссии отказывали ему. Более того, потребовали вывезти его из голодающего города, потому что язвенная болезнь была угрожающей. Иван Васильевич отрезюмировал эту встречу так: «Гитлер уничтожал вашего брата тысячами, рвы вокруг городов заполняя трупами. Хорошо, что хоть одного еврея Ленинграда сохранили». Зяма достал щетки и принялся за свое дело. Начистил сапоги до блеска и пожелал, чтобы в них он прошел до победы. Обнялись по-братски и расстались навсегда.
Битва с фашистскими полчищами продолжалась 1 418 дней. Добавьте к этому службу на Карельском перешейке, где артиллеристам Ивана Козьмина приходилось довольно часто успокаивать воинствующий пыл финнов.
Сколько помню, Иван Васильевич все прошедшие сражения называл двумя буквами «В. В.» (Война веков), подчеркивал при этом ее жестокость. Даже после капитуляции фашистов происходили чудовищные схватки с недобитыми бандитами.
После войны Иван Васильевич блестяще окончил Высшую партийную школу в Москве. Он часто вспоминал, что там получил хорошие уроки человековедения. Меняются времена и подходы к оценкам жизненных поступков, но сердце народа не меняется. Это помогает преодолевать лютые беды и трагедии.
Запомнилась первая планерка, проходившая в рамках только созданного радио Целинного края. Собрались в тесной комнатке, выделенной в жилом доме. Здесь должны были расположиться все редакции. Ни оргтехники, ни простейшей студии. До этого вещание велось из городского радиоузла, расположенного где-то посредине тогдашней Октябрьской улицы, раздолбанной, с непросыхающей грязью. Упадешь в колдобину – костей не соберешь.
– Наша задача – правдиво рассказывать о житье-бытье целинников, преодолевающих неимоверные трудности, – говорил Козьмин, назначенный председателем комитета. – Эфирного времени будет достаточно, чтобы вещать и утром, и днем, и вечером, уже поручено запустить мощную средневолновую станцию для трансляции наших передач. Надо только укомплектоваться знатоками ведения репортажей. Будем готовить и художественные передачи, займемся детским вещанием, будем записывать концерты самодеятельности и приезжающих к нам из Москвы артистов.
Перед Козьминым стояла сложнейшая задача: через год запустить и телецентр. Зашел разговор о позывных вещания. Прибывшие из Алма-Аты несколько радийщиков наиграли на аккордеоне какую-то абстрактную непонятную мелодию.
– Ну как? – спросил Иван Васильевич.
– Никак, – проигнорировал я «шедевр» южан. – Ни мысли, ни эмоций. Позвольте, Иван Васильевич, обратиться к Вано Ильичу Мурадели, чтобы записал знаменитую фразу «Станем новоселами и ты, и я».
Козьмин поддержал эту идею, и вскоре в эфире зазвучал хрустальный перезвон, ставший звуковым плакатом Целинограда. И знаменитые московские репортеры, и сам Юрий Борисович Левитан отозвались похвалой о позывных Целиноградского радио.
Все, что было задумано фронтовиком Иваном Васильевичем Козьминым, было достигнуто. Был возведен Дом радио с четырьмя вещательными студиями, для большой концертной студии приобрели Steinway, рядом с телекомплексом появилась киностудия, где снимались даже художественные кинофильмы. Все самое лучшее и порой сложное Козьмин решал своей честностью, порядочностью, достоинством. Он стал магнитом притяжения, на работу к нему просились журналисты с Камчатки, из Москвы, Архангельска, Вильнюса. Достаточно вспомнить творческие группы радиостанции «Юность», которые месяцами базировались на нашем радио. В эти группы входил и Юрий Визбор, который, бывало, сочинял свои песни в кабинетах и студиях радио Целинограда.
Козьмин не любил читать нотации, не устраивал кадровых разносов. Вызовет в кабинет провинившегося и по-отцовски попросит не фуфырничать и не высокомерничать, быть уважительным к людям. Помню, на мой вопрос, как делать радиопередачи, он ответил коротко и ясно: они должны быть непохожими, разными, а главное – чтобы их не выключали. Они должны нести людям романтику и особый колорит красоты. Передачи радио Целинограда действительно трогали за душу.
Стоит признаться, что мы всегда с особым трепетом ждали 22 июня – день его рождения – самый длинный летний день. С утра в эфире звучали песни, славящие тех, кто прошел сквозь огонь и свинцовые бури. Кстати говоря, братья Ивана Васильевича – Василий и Александр – были боевыми летчиками. Один готовил пилотов в училище, другой – воевал в Североморске. Урокам патриотизма учил детишек Владимир. В Шемонаихе он был директором школы и преподавал физику. Сестра Нина Васильевна по сей день обучает детишек русскому языку.
День рождения он считал довольно сумрачным днем, и только к концу дня, когда были подготовлены все передачи, мы позволяли себе в его кабинете устраивать небольшой фуршетик, чтобы опрокинуть стопку памяти. Вспоминая не вернувшихся с войны, он непременно читал строчки Константина Симонова, ставшие его судьбой:
Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.
Она такой вдавила след
И столько наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.
