Воспоминания из 1941-го

Она пела в окопах

Народная артистка СССР Роза Багланова встретила войну в Ташкенте – солисткой Государственного женского ансамбля песни и пляски Узбекской ССР. И вместо того, чтобы учиться (на руках у нее было направление в Московскую консерваторию), вместе с коллективом уже летом того года она ушла на фронт. Первый ее фронтовой концерт был под Москвой, в дивизии генерала Панфилова. До этого их ансамбль выступал перед уходящими на фронт солдатами в самой Москве.

– Это было страшное время, – вспоминала певица. – Кругом все затемненное, машины едут с приглушенными фарами, люди беспокойные, озабоченные. Но самое трудное ждало нас впереди. По фронтовым дорогам нам, артистам, часто приходилось шагать пешком, потому что машины застревали в грязи, а за спинами у нас – мешки с концертными костюмами. Выступали часто в казармах, где не было света. Однажды на одном из фронтов меня попросили спеть перед солдатами, которые по полгода не выходили из окопов. Меня повели по узенькой траншее, вся остальная земля была заминирована, сапоги утонули по колено в воде… Пока пела, одни бойцы плакали, другие протягивали солдатские треугольники, просили, чтобы я отправила их в тыл к родным…

Город исчез за одну ночь

Семья Саши Лариной (девичья фамилия алматинки Александры Ильиничны Масюры) жила в Джамбуле.

– В тот день, 22 июня, артисты, приехавшие к нам с гастролями из Украины, играли в железнодорожном клубе спектакль «Мачеха», – вспоминала фронтовичка. – Вдруг занавес закрылся, и со сцены прозвучало: «Война!» Настала гробовая тишина, а потом то там, то здесь стал раздаваться женский плач. Это было так страшно! Пока с подружкой шли домой, все оглядывались по сторонам. Казалось, будто кто-то подглядывает за нами.

Вскоре меня, как военнообязанную (после окончания техникума связи я работала телеграфисткой и у меня был военный билет), отправили на курсы медсестер. После их окончания добровольно ходила дежурить в госпиталь. Под него переоборудовали тот самый железнодорожный клуб, где объявили о начале войны. Теперь здесь лежали раненые бойцы. А в апреле 1942 года меня вызвали в горком. На вопрос, не желала бы я идти защищать Родину, с готовнос­тью ответила: «Конечно!» Через неделю пришла повестка, и нас, 20 девочек из Джамбула, отправили в Красноводск (город-порт на Каспийском море, сейчас носит название Туркменбаши), где мы заменили роту, ушедшую на передовую.

После кратковременного обучения военному делу и принятия присяги нас разделили по постам, и мы приступили к делу – охраняли местность от налетов вражеской авиации. Я служила радисткой, подружка Машенька Юшкина из Алма-Аты – наблюдателем. Она опознавала тип самолета по звуку, по оперению, по курсу, а я передавала информацию в часть.

Но что такое настоящая война мы почувствовали только в начале 1944 года, когда нас в составе 2-го Белорусского фронта отправили на передовую. Уже в дороге началась бомбежка. Первое бое­вое крещение мы получили в городке Новозыбково. Однажды ночью началась страшная бомбежка. Ни одному человеку тогда не удалось уйти в лес – город был освещен фонарями, светло было как днем; вражеские самолеты, сбрасывая бомбы, шли над ним бреющим полетом. Мы находились в это время в лесу, отсиживались в землянках и окопах. Рядом был расположен аэродром, возле него – цистерны с бензином. Страшно представить, что могло бы случиться, если бы туда попала хоть одна бомба!

Наутро, собственно говоря, города уже не было. Городское кладбище тоже было разворочено – на его месте зияла огромная воронка. Ночью мы видели, как вылетали из могил гробы, а наутро нас мобилизовали собирать трупы для захоронения. Эта страшная картина до сих пор перед глазами, а тогда мы с неделю не могли ни есть, ни спать.

День, когда прозвучало «Победа!», я не забуду никогда. Даже сейчас, когда вспоминаю это, мороз по коже пробегает. В ту ночь я дежурила. Было жарко, и я, сняв форму, осталась в белье. Вначале было тихо, и вдруг слышу в наушниках стрельбу и крики: «Победа! Победа!»

Первый день без войны запомнился еще тем, что мы пошли на танцы. Кружась друг с другом, высокомерно оглядывали с ног до головы местных девчонок. Мы, фронтовички, немного их презирали. «Подумаешь, накрасилась, платье крепдешиновое надела, а давай наступим ей на туфлю сапогой» (сказать «сапогой» могли только мы, это был особый шик). Нет, мы им не завидовали, просто мы, что там говорить, огрубели слегка на войне.

А демобилизовалась я только в авгус­те – надо было подготовить радистов-новобранцев.

«Я не хотела умирать»

– Помню, как нарком иностранных дел Молотов по радио объявил о начале войны, – рассказывала уроженка Ленинграда, казахстанский врач Нина Ивановна Брук. – Мама горько заплакала, а до меня и младшей сестренки ужас тех дней не доходил до той поры, пока наша мама не вернулась с рытья окопов, на которые была отправлена со своими коллегами-учителями. Она была в ужасном состоянии: после обстрела с воздуха погибла находившаяся рядом с нею молодая, красивая девушка.

Не верилось, что еще совсем недавно мы жили совсем другой жизнью. Накануне нового, 1941 года мы с семьей – отец-военнослужащий, мама, я, шестиклассница, и моя сестренка – поселились в бывшем финском городе Тезиоки на берегу Финского залива. Жизнь была прекрасна – учеба, друзья, добротный дом, любовь родителей…

Когда началась война, через наш город стали перегонять скот внутрь страны, но мы, чтобы, как говорил папа, не сеять панику, не сразу уехали в Ленинград. 30 июня 1941 года, как раз в мой день рождения, к нашему дому подъехал грузовик, в кузове которого сидели люди с узлами в руках, и нам велено было немедленно собираться в дорогу. Мама побросала что-то из одежды в чемодан, и мы забрались в кузов. Глубокой ночью доехали до деревушки, там нас уложили в каком-то помещении на полу. Мы спали, а мама стояла на улице и смотрела на огни покинутого нами города, где папа остался выполнять задание своего руководства по эвакуации людей. В Ленинград он нас забрал только на следующий день.

В городе было спокойно. Мы с сестрой ходили в кино, побывали в госпитале в Михайловском замке, который был переведен из Тезиоки. 8 сентября 1941 года мы с ней, возвращаясь из гостей, стояли на Театральной площади в ожидании машины, чтобы уехать домой. Вдруг возле Мариинского театра раздался свист, затем взрыв, стало жутко! Это был первый фашистский снаряд, пролетевший над нашим городом. Потом были бесконечные обстрелы, бомбежки, появились проб­лемы с продуктами. Наступил голод. На нас с мамой и сестрой приходился паек черного, липкого хлеба в 125 граммов, на папу – 250. За хлебом обычно ездила я. На моих глазах люди менялись – у одних лица стали худыми, у других – отекшими и прозрачными. Временами кто-то из очереди падал на пол, но окружающие были к этому равнодушны.

Моя младшая сестренка никогда не выходила из дома, но однажды я взяла ее с собой, чтобы она могла подышать свежим воздухом. Когда я вышла из магазина, она в полуобмороке сидела на земле. На лице у нее был написан ужас – по Фонтанке проезжали машины, груженные голыми трупами. С тех пор она не выходила на улицу...