Медет Чотабаев: «Скромность с годами не проходит, это от воспитания»

– Медет, я Вас поздравляю с блестящим выступлением. А Вам самому понравилось то, что получилось?

– Спасибо большое! Но мне редко кажется, что получилось все. Всегда вмешивается человечес­кий фактор: волнение, переживания. Сегодня все это тоже было.

В моей практике концерт такого формата – с хором и в акапельном исполнении – первый, впервые мы работали и с маэстро Беимбетом Демеуовым. Все, что могу сказать: это просто здорово! Одно удовольствие петь с хоровой капеллой под его управлением, и я много для себя почерпнул за дни репетиций. Поэтому сейчас такая радость в душе, что улететь готов.

Я не говорю про счастье от мысли «О, я покорил публику». Это другое – радость творчества. И мое недовольство – только внутренние придирки, а в целом… всем спасибо!

– А Вы анализируете каждое свое выступление или «отпус­каете», как говорится, что сделано, то сделано?

– По-моему, такой анализ проводят все певцы и музыканты. Так же как в любом деле: хочешь ты или нет, но оцениваешь результат своей работы. Иначе зачем ее делать?

Я стараюсь все свои выступления записывать на видео или диктофон, и дома с женой (Галина Чеплакова – ведущая солистка театра «Астана Опера». – Авт.) обсуждаем, как я спел и как мог бы спеть лучше.

– И что Вы находите на записях – ошибки, неточности или как «неправильно» поставил ногу, поднял руку?

– И такие мелочи важны. Для артиста все имеет значение: как вышел на сцену, как себя на ней вел. Мне, например, говорят, что я часто трогаю нос во время выступления. Да, есть такое, и это большой минус. Сейчас для меня задача побороть нехорошую привычку. И таких мелочей, если честно, много. Поэтому и говорю: процентов на 80 я сегодня справился с задачей.

– Неужели на целых 20 процентов что-то не удалось?

– Без этих 20 процентов все было бы идеально. А так почти никогда не бывает.

– Переговоры о нашем интервью начались за несколько дней до сегодняшнего концерта, и мне говорили: пока его лучше не тревожить, он готовится. А что означает это «готовится», как у Вас все проис­ходит?

– Сегодня у меня был очень серьезный концерт. Если бы я исполнял два-три произведения – другое дело, может быть, так не переживал. Хотя нет, все равно волновался бы.

Если заметили, я пел с пультом – подсматривал в текст. Хотя задолго начал разучивать слова, но, видимо, недоучил. Плюс настрой на выступление. Мало того, что я впервые пою с хором, в программу вошли непростые произведения. Например, «Однозвучно гремит колокольчик» вокально очень сложный романс. Были даже сомнения, для моего ли он голоса – легкий тенор проще бы справился.

– Вы серьезно? Человек с такими заслугами, опытом, профессиональными победами и так волнуется?

– Я волнуюсь, как любой человек, которому не все равно, что и с каким качеством он сделает. Даже при том, что я много лет на сцене, спето большое количество опер и концертов, есть опыт работы в Европе – все равно переживаю. А когда мы поем с супругой в одном спектакле, это чувство удваивается – за нее и за себя. Думаю: «Пусть только у Галины будет все шикарно». С ней происходит то же самое.

Еще что касается сегодняшнего концерта. Он сольный, а я привык петь оперные спектак­ли – с оркестром, определенной театральной атрибутикой. А это ощутимая разница.

– Отличие в том, что в спектакле главный герой не всегда на авансцене и может немного побыть в тени, перевести дух?

– Нет-нет, речь не об этом. Когда ты в спектакле – это особое состояние души, другая энергия. У любой роли есть стержень, который нужно представить зрителю, он и актеру помогает. Это как фундамент: поешь, одновременно играешь – получает­ся одно целое, продуманное и понятное. На концерте по-другому – на сцену выходишь, как студент на экзамен: «Ну, здравствуйте, это я».

И потом я немного подзабыл алматинскую публику. А она особая – очень теплая, гостеприимная. С супругой мы не так давно приезжали сюда на гастроли с театром, она была в восторге от приема, говорила: «Хочется петь и петь для этой публики».

– Ну сегодня-то Вас прямо на руках качали…

– Мне тоже хочется петь и петь для алматинцев.

– А самый большой кошмар из Ваших тревог как выглядит?

– Наверное, когда забудешь слова во время исполнения. В студенческие годы со мной прои­зошел неприятный случай. Нам с товарищем нужно было петь дуэтом. Все очень просто: звучит фортепиано, проигрыш, ритмичные «ум-ца-ца, ум-ца-ца», как раз после них мы должны вступать. Но мой напарник поторопился и начал сразу после проигрыша, хотя пел вторым голосом. В общем, вышел конфуз. И, видимо, с тех пор засело. До этого случая никогда не волновался, мне нравилось петь, и я любил выходить на сцену. Может, к психологу сходить? (Смеется.)

– В одном из ранних своих интервью Вы называли себя человеком скромным и даже стеснительным. У Вас это прошло?

– Сомневаюсь, что это вообще может пройти. Такие качества, думаю, от воспитания.

– Давайте о приятном. Голос у Вас, конечно, удивительный. А что это? Щедрый подарок свыше или Вы его сумели таким «сделать»?

– Голос, конечно, от Всевышнего. Но просто так он не дает­ся. Этот подарок придется отработать. Голос нужно огранить до состояния бриллианта. Если получится – ты большой молодец!

– У Вас уже готовый бриллиант?

– Нет, конечно. Я пока еще работаю над своим голосом.

– Что хотите усовершенствовать?

– Нужно стремиться к такому уроню, когда у слушателя возникает ощущение, что певец никогда в жизни не учился вокальной технике. Голос должен выходить естественно, натурально, но безупречно. Это высший пилотаж. Такого совершенства я и хочу достичь.

В то же время понимаю, что у любого голоса есть свои ограничения, поэтому существуют разные репертуары. Мой тенор ближе к лирическому, я не смогу петь, например, оперы Россини или Моцарта. Мое – это Верди, Пуччини, Доницетти, Беллини.

– Вы как-то признавались, что в детстве терпеть не могли оперу. Получается, тем себя и наказали?

– Да, получается (смеется). С оперой действительно все случилось не сразу, хотя петь я любил с раннего детства. Тексты песен не приходилось даже заучивать, они как будто сами прилипали. Соседи и родные часто просили что-нибудь исполнить. Думаю, именно комплименты от первых слушателей вывели на мой сегодняшний путь.

Дальше одноклассник Азамат поспособствовал – предложил записаться в вокальный кружок в городском ДК, чтобы проверить, есть ли у нас голос. Взяли обоих, с тех пор мне почему-то доставался только лирический шансон. «Ах, какая женщина» – моя первая песня со сцены. А поскольку в школе учился неважно и в 10-й класс не брали, выбор пал на музыкальное училище.

– Для людей из того прошлого Вы теперь звезда?

– Это и их достижение тоже – всех, кто тогда оказался рядом со мной. Я начинал в очень непростое время – в 90-е годы не хватало денег на элементарное, все было в дефиците. А тут обыч­ный парень, выросший в криминальном районе, захотел на сцену. Родителям спасибо, что приняли мой выбор. Хотя отец очень не хотел, чтобы я занимался музыкой и пением, считал это несерьезным.

– Вы публику в зале со сцены видите? Поете кому-то конкретно или всем сразу?

– Раньше я обращал внимание на то, как меня принимает зал, следил за реакцией зрителей. Сейчас стараюсь целиком уходить в музыку, рисую в воображении картинки. Они зависят от смысла произведения, а если этот смысл почему-то не понятен, включаю фантазию и додумываю недостающие детали. Это важно, чтобы было оправдано то, что я рассказываю и показываю в своей роли.

– Что у Вас остается неспетым?

– Ой, еще много чего хотелось бы спеть. У меня нет пристрастий на этот счет, я люблю все оперы. У Верди, например, готов ос­воить весь репертуар. Вообще, этот композитор – мой вдохновитель.

В 2013 году участвовал в конкурсе, посвященном 200-летию Джузеппе Верди. Он проводился на родине композитора – в итальянском городке Буссето. В поездке меня сопровождали названные родители: сеньор Роберто Больтри, он итальянец, и его казахская жена Алтын.

Сеньор Роберто посоветовал тогда сходить в дом Верди, обойти его вокруг, прикасаясь ладонью к стене, и распеваться. Не знаю, как все произошло, но это придало сил и уверенности – выступление на конкурсе было удачным, меня отобрали на партию Рудольфа в «Луизе Миллер». И дальше все понеслось.

Верди для меня любимый композитор. Любая его опера – шедевр, лучшее, что есть для бельканто.

– Не мечтаете вернуться в Италию? Сейчас же вполне можно совмещать работу в нескольких театрах.

– Я так и делал в свое время. Основная занятость была в «Астана Опере», и отрабатывал контракты на 10–20 спектаклей в зарубежных театрах. Просто брал отпуск без содержания и уезжал.

А в Италии мне очень нравится петь. Все-таки опера – итальянское изобретение, и это по всему чувствуется. Выходишь после спектакля как герой – все вокруг: «Вау», «Браво-браво», «Какой у Вас чистый итальянский, глаза закрыть и не догадаешься, что иностранец поет». От таких комплиментов, сами понимаете, голова кругом.

В Италии просто нельзя не петь. Море, влажный климат – даже распеваться не надо, голос все время в тонусе. Всегда солн­це, а это – хорошее настрое­ние. Идешь по узкой улице и слышишь запах кофе. Это же прекрасно! Работа по ангажементу вообще очень важна, это развивает артиста: дает общение с другими музыкантами, расширяет знания, опыт и кругозор.

Справка «КП»

Медет Мухамедсадыкович Чотабаев – оперный певец. Родился в 1981 году в городе Семипалатинске, заслуженный деятель Казахстана, лауреат Премии Фонда Первого Президента РК, Национальной премии «Алтын Адам» – «Человек года Казахстана-2011», кавалер ордена Звезды Италии, победитель многих международных певчес­ких конкурсов.

Окончил музыкальный колледж им. М. Тулебаева в Семее, Казахскую национальную консерваторию им. Курмангазы в Алматы, академию им. Ренаты Тибальди и Марио дель Монако в Италии. Работал солистом Казахского государственного академического театра оперы и балета им. Абая, в настоящее время ведущий солист ГТОБ «Астана Опера».