Личная жизнь в рабочее время. «Офисный планктон» защищает свои права
Тимур Ерджанов, PhD, доцент кафедры международного права КазНУ им. аль-Фараби
«Казахстанская правда» продолжает серию публикаций, посвященных анализу наиболее значимых решений Европейского cуда по правам человека (ЕСПЧ), которые, на наш взгляд, могут оказать влияние на модернизацию и развитие национальной правовой системы.
Не секрет, что современные служащие значительную часть своего рабочего времени тратят на дела, не связанные с их трудовыми обязанностями: личную переписку, компьютерные игры, просмотр развлекательного Интернет-контента и тому подобное. Информационная эпоха, снабдив почти каждого отдельным рабочим местом, персональным компьютером и разнообразными гаджетами, создала идеальные условия для совмещения рабочего времени с личной жизнью. Понятное дело, что начальство, как может, борется с нерадивостью подчиненных. Насколько далеко оно вправе заходить в этом благородном деле? Именно об этом сегодняшний прецедент, обстоятельства которого кратко можно изложить следующим образом.
Заявитель в течение трех лет работал в отделе продаж крупной частной компании, имея служебный аккаунт в Yahoo Messenger, созданный специально для переписки с клиентами. Буквально за месяц до описываемых событий один из коллег Барбулеску был уволен за использование Интернета в рабочее время в личных целях, и всем сотрудникам компании было официально объявлено, что их служебная переписка будет объектом регулярного мониторинга. Вскоре начальство сообщило заявителю, что его переписка через данный мессенджер в течение девяти дней подряд проверялась компанией, и отчеты показали, что Барбулеску, вопреки должностным инструкциям, использовал Интернет в личных целях. В ответ заявитель письменно уведомил своего работодателя, что всегда использовал мессенджер исключительно для работы.
После этого ему была предъявлена 45-страничная распечатка всех входящих и исходящих сообщений, отправленных в течение срока проверки. Среди них были сообщения, которыми заявитель обменивался с невестой и братом, причем часть из них носила интимный характер. Кроме того, работодатель предъявил заявителю несколько сообщений, которыми он обменивался со своей невестой с личного аккаунта в рабочее время.
На основании этого Барбулеску был уволен за нарушение должностной инструкции, согласно которой сотрудникам запрещалось использовать находящиеся в помещениях компании средства связи в личных целях. Заявитель попытался оспорить увольнение в суде, ссылаясь, помимо прочего, на нарушение его работодателем тайны корреспонденции, гарантированной Конституцией и Уголовным кодексом Румынии.
Суд первой инстанции счел, что увольнение полностью соответствовало румынскому трудовому законодательству, так как заявитель был осведомлен о действовавших в компании правилах. Суд указал, что чтение переписки заявителя было для его работодателя единственным способом проверить правдивость его утверждений и то, как он выполняет должностную инструкцию. Кроме того, мониторинг сообщений, отправляемых со служебных аккаунтов, в принципе необходим для предотвращения ущерба компании, например – разглашения коммерческих секретов.
Суд апелляционной инстанции поддержал это решение, дополнительно постановив, что с учетом служебного предназначения мессенджера проверка переписки заявителя была разумной мерой, не нарушившей баланс между уважением его личной жизни и правом работодателя контролировать поведение своего сотрудника.
Обращаясь в Европейский суд, заявитель утверждал, что стал жертвой вмешательства в его частную жизнь вопреки требованиям статьи 8 Конвенции. Он подчеркивал, что трудовое законодательство Румынии не предусматривало права работодателя читать переписку сотрудников. Кроме того, Барбулеску настаивал на том, что никогда не давал согласия на доступ к своей переписке, а вмешательство в любом случае не было пропорционально преследуемой цели, так как он не нанес своей компании какого-либо ущерба. Наконец, заявитель оспаривал вывод румынских судов о том, что вскрытие его переписки было единственным способом достигнуть целей работодателя, который выбрал самое радикальное средство, несовместимое с конфиденциальностью коммуникаций.
Румынские власти оспаривали эти доводы, отмечая, что среди европейских государств нет единого подхода к использованию Интернета на рабочем месте и, следовательно, каждое государство вправе само определять политику в этом вопросе. Власти обращали внимание на тот факт, что распечатка сообщений заявителя состоялась только после того, как он письменно подтвердил исключительно служебный характер своей переписки. Кроме того, мониторингу подверглась не вся переписка Барбулеску, а лишь осуществляемая в течение ограниченного периода, причем сам заявитель был уведомлен о такой возможности. Таким образом, Европейскому суду предстояло ответить на следующий вопрос: должны ли были румынские власти признать незаконным действия компании, в которой работал заявитель? Причем оценке суда подлежало не увольнение как таковое (Конвенция не защищает трудовые права граждан), а именно нарушение тайны переписки Барбулеску как элемента его частной жизни.
Приступая к рассмотрению жалобы, суд в очередной раз повторил, что 8-я статья Конвенции налагает на европейские государства не только негативные, но и позитивные обязательства. Это значит, что иногда власти должны принимать меры (в том числе законодательные), призванные обеспечить уважение «прайвиси» даже в частно-правовых отношениях, включая и трудовые. Главное, чтобы государство во всех случаях стремилось к установлению справедливого баланса между конкурирующими интересами.
Применительно к делу «Барбулеску против Румынии» это означало, что румынские власти не могли нести непосредственную ответственность за нарушение тайны переписки заявителя, допущенное частной компанией. Однако они могли нести ответственность за то, что не признали недопустимым никем не санкционированный мониторинг корреспонденции работодателем. Вытекает ли такая обязанность из содержания 8-й статьи, провозглашающей право на уважение частной жизни?
ЕСПЧ отметил, что сторонами не оспаривался тот факт, что заявитель использовал для личной переписки аккаунт, созданный для служебных целей, и делал это в рабочее время на компьютере, принадлежащем его компании. Бесспорным было и то, что Барбулеску нарушил требование внутреннего трудового распорядка.
Далее Европейский суд обратил внимание на важную деталь, которой румынские суды придали особое значение. Компания заявителя получила доступ к его сообщениям, которые сама считала исключительно деловыми. Более того, этот факт прямо вытекал из письменных объяснений самого заявителя, которые тот направил своему руководству в ответ на первое уведомление о мониторинге. Следовательно, у работодателя не было умысла на вскрытие личной переписки: он имел все основания полагать, что имеет дело с сообщениями служебного характера.
Само содержание сообщений заявителя (часть которых, напомним, носила интимный характер) никогда не афишировалось и не подвергалось детальному анализу ни работодателем заявителя, ни румынскими судами. Они сосредоточились лишь на выяснении главного вопроса: использовал ли Барбулеску свой компьютер в рабочее время в личных целях. Иными словами, детали интимной жизни заявителя никогда не были мотивом принятых против него решений, компания и суды ограничились только установлением самого факта нарушения трудовой дисциплины. Подробности личной переписки не отражались ни в одном официальном документе.
Суд согласился с заявителем в том, что тот не нанес никакого ущерба своей компании. Этот пункт существенно отличал рассматриваемое дело от других, ранее встречавшихся в прецедентной практике ЕСПЧ. Например, в деле Köpke v. Germany кассирша немецкого супермаркета, подозреваемая в воровстве, жаловалась на установление за ней скрытого видеонаблюдения работодателем. Она была изобличена, и ЕСПЧ, вслед за немецкими судами, не нашел в действиях работодателя нарушения статьи 8 Конвенции. Однако и в румынском деле, как посчитал Европейский суд, желание работодателя проверить профессионализм своих сотрудников было вполне обоснованным.
Кроме того, ЕСПЧ отметил, что проверке подверглись только те сообщения заявителя, которые отправлялись при помощи Yahoo Messenger, в то время как другие хранящиеся в его компьютере данные не вскрывались. Таким образом, сам контроль работодателя был ограничен в объеме и был пропорционален преследуемым целям (в отличие, например, от дела «Юдицкая и другие против России», в котором изъяли компьютеры у пяти адвокатов лишь потому, что они работали в одном помещении с подозреваемым). Наконец, Европейский суд учел то обстоятельство, что заявитель не смог убедительно объяснить, почему он использовал служебный аккаунт в личных целях. С учетом этих соображений суд большинством голосов пришел к выводу, что румынские власти не допустили в данном деле нарушения статьи 8 Конвенции.
Оставшийся в меньшинстве португальский судья Пауло Пинто де Альбукерке выступил с энергичным особым мнением, которое по своему объему превысило само решение суда. В особом мнении отмечалось, что развитие информационных технологий и Интернета представляет огромную угрозу для частной жизни вовлеченных лиц. Давно отмеченное судом стирание четких границ между трудовой деятельностью и частной жизнью привело к ситуации, когда миллионы людей во всем мире используют служебное оборудование в личных целях и, наоборот, личное оборудование (и внерабочее время) для решения производственных проблем. В связи с этим само право работодателя контролировать переписку своих сотрудников должно подвергаться строгим юридическим ограничениям, а не быть произвольным. Частная жизнь человека, осуществляемая в рабочее время и на рабочем месте, находится под такой же защитой статьи 8, как и любая другая.
Португальский судья обратил внимание на то, что статья 8 Конвенции не содержит такого основания для вмешательства в частную жизнь, как интересы работодателя в укреплении трудовой дисциплины и извлечении дополнительной прибыли. Ссылаясь на ряд директив ЕС и другие международные документы, Пауло Пинто де Альбукерке подчеркнул, что любой перехват коммуникаций помимо воли адресатов возможен только уполномоченным органом в предусмотренных законом случаях. Если же учитывать, что доступ к Интернету считается автономным правом человека, то тотальный запрет на его использование в рабочее время вообще недопустим как заведомо непропорциональная мера.
Особое значение португальский судья придал наличию у работодателя четких, подробных и прозрачных инструкций относительно использования Интернета в рабочее время, а также своевременному ознакомлению работников с такими инструкциями. При этом работодатель обязан не просто уведомить сотрудников о возможности доступа к их переписке, но и получить от них явно выраженное согласие на это. Кроме того, в особом мнении подчеркивалось, что гораздо «гуманнее» блокировать возможность личной переписки посредством технических фильтров, чем иметь доступ к ее содержанию.
Применяя эти соображения к рассматриваемому делу, оставшийся в меньшинстве судья отмечал, что сами правила компании заявителя, запрещающие использование Интернета в рабочее время, не содержали положения о возможности перехвата коммуникаций сотрудников. Кроме того, румынским судам не было представлено письменное согласие Барбулеску на доступ к его почте, причем он оспаривал утверждение властей о том, что был предупрежден о такой возможности. Единственная имеющаяся в деле копия уведомления о мониторинге сообщений не была подписана самим Барбулеску, что косвенно подтверждает его версию.
Другой немаловажный аспект – чрезвычайно деликатный характер нескольких сообщений, оказавшихся в руках работодателя. Заявитель обсуждал со своей невестой вопросы сексуального здоровья, то есть те аспекты личной жизни, которые требуют особого уровня защиты со стороны государства. При этом часть сообщений вообще была отправлена с личного аккаунта Барбулеску (хотя и с компьютера компании) и заведомо для начальства не имела служебного характера. Самое неприятное, что в ходе дисциплинарного производства отдельные детали этих сообщений стали известны коллегам заявителя, то есть работодатель не предпринял мер, чтобы избежать соответствующей огласки.
В итоге португальский судья пришел к выводу, что работники не оставляют свою личную жизнь за дверями своих предприятий, и с учетом развития новых технологий у работодателей появляются слишком большие возможности для злоупотреблений на этой почве. Поэтому особое значение приобретает адекватная нормативная база трудовых отношений, которая, как отметил Пауло Пинто де Альбукерке, начисто отсутствовала в данном случае.
Столь подробный анализ особого мнения представляется очень важным. Дело в том, что точка в этой истории еще не поставлена. По просьбе заявителя постановление суда было передано на рассмотрение Большой Палаты, и не исключено, что главный орган ЕСПЧ в итоге согласится с аргументами меньшинства. Сами слушания состоялись 30 ноября 2016 года, однако их результатов пока нет. Зато известно, что суд разрешил вступить в дело в качестве третьих сторон правительству Франции и Европейской конфедерации профсоюзов, что еще раз подтверждает важность поднятых румынским гражданином вопросов.
Какие выводы из этого постановления можно сделать нам, казахстанцам?
Самое главное – ни в коем случае не поддерживать эйфорию работодателей, считающих, что ЕСПЧ открыл им доступ к личной жизни своих сотрудников. Это очень примитивная и опасная оценка недавнего решения, игнорирующая правовую позицию Европейского суда. В нем важны нюансы, о которых следует поговорить особо. Но сначала – два слова о нашей законодательной базе.
Конституция (статья 18) провозглашает право каждого на тайну переписки и иных сообщений, причем ограничения этого права допускаются только в случаях, прямо установленных законом. Трудовой кодекс обязывает работодателей осуществлять сбор и обработку персональных данных работников исключительно в соответствии с законодательством о персональных данных. В свою очередь Закон «О персональных данных и их защите» предусматривает, что сбор и обработка персональных данных осуществляются только с согласия субъекта, за исключением предусмотренных законом случаев.
В свете этих норм довольно сомнительной выглядит распространенная практика, когда руководители казахстанских компаний через службы безопасности или IT-специалистов получают доступ ко всей переписке, которая ведется с персональных компьютеров их сотрудников. Особенно парадоксально эта практика выглядит на фоне, например, норм Уголовно-процессуального кодекса. Если следствие подозревает тебя в совершении серьезного преступления, то для перехвата твоих сообщений следователь обязан получить санкцию прокурора. Если же твой начальник подозревает тебя в нерациональном использовании рабочего времени, он не обязан «заморачиваться» на какие-то формальные процедуры: достаточно отдать соответствующее распоряжение.
Здесь нужно вернуться к тем самым нюансам в деле «Барбулеску против Румынии», которые предопределили решение Европейского суда. Во-первых, работодатель заявителя худо-бедно, но смог доказать в румынских судах, что Барбулеску знал о возможном мониторинге его переписки. Если бы ЕСПЧ (вслед за португальским судьей) пришел к другому выводу, исход дела наверняка был бы другим. На руку компании сыграло недавнее увольнение коллеги заявителя, после которого разумно было предположить, что никаких иллюзий относительно приватности своей переписки сотрудники фирмы уже не питали.
Еще раз, это важно. Постановление суда можно толковать в том смысле, что одного только запрета на использование Интернета в личных целях, даже если он известен работнику, мало для вскрытия его почты. Нужно еще отдельно предупредить работника, что работодатель вправе читать его переписку. Барбулеску здорово ухудшил свое положение тем, что попытался обмануть своего работодателя, уверяя того в служебном характере отправляемых сообщений. Это утверждение фактически развязало его начальству руки: почему бы не распечатать переписку сотрудника, раз она, по его словам, исключительно деловая?
Компания заявителя использовала добытые ею приватные данные только в рамках дисциплинарного производства, чтобы доказать факт нарушения трудового распорядка. Если бы они (случайно или преднамеренно) начали гулять среди неограниченного круга лиц, исход дела, опять-таки, мог быть совсем другим.
Европейский суд вслед за румынскими судами посчитал, что у работодателя Барбулеску не было другого эффективного способа проверить свои подозрения, кроме как вскрыть переписку и ознакомиться с ее содержанием. Отсюда вывод: если в какой-то фирме есть альтернативные способы борьбы с нерадивыми сотрудниками, то предпочтение должно отдаваться более щадящим формам вмешательства в личную жизнь.
И, наконец, контроль над частной жизнью заявителя не был тотальным, охватывая только одну сторону его деятельности и осуществлялся непродолжительное время. Если бы предметом мониторинга стали и другие данные (например, хранящиеся в компьютере документы, фотографии, телефонные звонки и так далее), ЕСПЧ вполне мог прийти к выводу о непропорциональном характере вмешательства по отношению к преследуемым целям. Именно эта комбинация факторов и привела большинство судей ЕСПЧ к выводу о правоте государства-ответчика. Отсутствие любого из них могло стать для румынских властей фатальным.
Мы живем в XXI веке. Публичное и частное, карьера и семья, друзья и коллеги – все настолько тесно переплетено, что разграничить их пространственными или временными рамками физически невозможно. Еще в 1992 году в известном деле «Нимитц (Niemietz) против Германии» Европейский суд пришел к выводу, что именно на работе большинство людей имеют значительное, если не наибольшее, количество шансов развивать отношения с внешним миром. Работа в таком контексте может стать неотъемлемой частью жизни человека до такой степени, что становится невозможным отделить, в качестве кого он действует в данный момент времени. В свете этих соображений что должны вынести для себя казахстанские судьи, прокуроры, работодатели и работники?
Главное – это получение от принимаемого на работу лица письменного информированного согласия на четко оговоренный объем вмешательства в его личную жизнь, которую он ведет в рабочее время на рабочем месте. При наличии такого согласия презюмируется правота работодателя, а в случае спора работник должен доказать, что границы или формы контроля вышли за рамки договоренностей или, как вариант, работодатель злоупотребил полученными конфиденциальными данными. И уже в этом случае государство однозначно должно вставать на сторону работника.
Не секрет, что современные служащие значительную часть своего рабочего времени тратят на дела, не связанные с их трудовыми обязанностями: личную переписку, компьютерные игры, просмотр развлекательного Интернет-контента и тому подобное. Информационная эпоха, снабдив почти каждого отдельным рабочим местом, персональным компьютером и разнообразными гаджетами, создала идеальные условия для совмещения рабочего времени с личной жизнью. Понятное дело, что начальство, как может, борется с нерадивостью подчиненных. Насколько далеко оно вправе заходить в этом благородном деле? Именно об этом сегодняшний прецедент, обстоятельства которого кратко можно изложить следующим образом.
Заявитель в течение трех лет работал в отделе продаж крупной частной компании, имея служебный аккаунт в Yahoo Messenger, созданный специально для переписки с клиентами. Буквально за месяц до описываемых событий один из коллег Барбулеску был уволен за использование Интернета в рабочее время в личных целях, и всем сотрудникам компании было официально объявлено, что их служебная переписка будет объектом регулярного мониторинга. Вскоре начальство сообщило заявителю, что его переписка через данный мессенджер в течение девяти дней подряд проверялась компанией, и отчеты показали, что Барбулеску, вопреки должностным инструкциям, использовал Интернет в личных целях. В ответ заявитель письменно уведомил своего работодателя, что всегда использовал мессенджер исключительно для работы.
После этого ему была предъявлена 45-страничная распечатка всех входящих и исходящих сообщений, отправленных в течение срока проверки. Среди них были сообщения, которыми заявитель обменивался с невестой и братом, причем часть из них носила интимный характер. Кроме того, работодатель предъявил заявителю несколько сообщений, которыми он обменивался со своей невестой с личного аккаунта в рабочее время.
На основании этого Барбулеску был уволен за нарушение должностной инструкции, согласно которой сотрудникам запрещалось использовать находящиеся в помещениях компании средства связи в личных целях. Заявитель попытался оспорить увольнение в суде, ссылаясь, помимо прочего, на нарушение его работодателем тайны корреспонденции, гарантированной Конституцией и Уголовным кодексом Румынии.
Суд первой инстанции счел, что увольнение полностью соответствовало румынскому трудовому законодательству, так как заявитель был осведомлен о действовавших в компании правилах. Суд указал, что чтение переписки заявителя было для его работодателя единственным способом проверить правдивость его утверждений и то, как он выполняет должностную инструкцию. Кроме того, мониторинг сообщений, отправляемых со служебных аккаунтов, в принципе необходим для предотвращения ущерба компании, например – разглашения коммерческих секретов.
Суд апелляционной инстанции поддержал это решение, дополнительно постановив, что с учетом служебного предназначения мессенджера проверка переписки заявителя была разумной мерой, не нарушившей баланс между уважением его личной жизни и правом работодателя контролировать поведение своего сотрудника.
Обращаясь в Европейский суд, заявитель утверждал, что стал жертвой вмешательства в его частную жизнь вопреки требованиям статьи 8 Конвенции. Он подчеркивал, что трудовое законодательство Румынии не предусматривало права работодателя читать переписку сотрудников. Кроме того, Барбулеску настаивал на том, что никогда не давал согласия на доступ к своей переписке, а вмешательство в любом случае не было пропорционально преследуемой цели, так как он не нанес своей компании какого-либо ущерба. Наконец, заявитель оспаривал вывод румынских судов о том, что вскрытие его переписки было единственным способом достигнуть целей работодателя, который выбрал самое радикальное средство, несовместимое с конфиденциальностью коммуникаций.
Румынские власти оспаривали эти доводы, отмечая, что среди европейских государств нет единого подхода к использованию Интернета на рабочем месте и, следовательно, каждое государство вправе само определять политику в этом вопросе. Власти обращали внимание на тот факт, что распечатка сообщений заявителя состоялась только после того, как он письменно подтвердил исключительно служебный характер своей переписки. Кроме того, мониторингу подверглась не вся переписка Барбулеску, а лишь осуществляемая в течение ограниченного периода, причем сам заявитель был уведомлен о такой возможности. Таким образом, Европейскому суду предстояло ответить на следующий вопрос: должны ли были румынские власти признать незаконным действия компании, в которой работал заявитель? Причем оценке суда подлежало не увольнение как таковое (Конвенция не защищает трудовые права граждан), а именно нарушение тайны переписки Барбулеску как элемента его частной жизни.
Приступая к рассмотрению жалобы, суд в очередной раз повторил, что 8-я статья Конвенции налагает на европейские государства не только негативные, но и позитивные обязательства. Это значит, что иногда власти должны принимать меры (в том числе законодательные), призванные обеспечить уважение «прайвиси» даже в частно-правовых отношениях, включая и трудовые. Главное, чтобы государство во всех случаях стремилось к установлению справедливого баланса между конкурирующими интересами.
Применительно к делу «Барбулеску против Румынии» это означало, что румынские власти не могли нести непосредственную ответственность за нарушение тайны переписки заявителя, допущенное частной компанией. Однако они могли нести ответственность за то, что не признали недопустимым никем не санкционированный мониторинг корреспонденции работодателем. Вытекает ли такая обязанность из содержания 8-й статьи, провозглашающей право на уважение частной жизни?
ЕСПЧ отметил, что сторонами не оспаривался тот факт, что заявитель использовал для личной переписки аккаунт, созданный для служебных целей, и делал это в рабочее время на компьютере, принадлежащем его компании. Бесспорным было и то, что Барбулеску нарушил требование внутреннего трудового распорядка.
Далее Европейский суд обратил внимание на важную деталь, которой румынские суды придали особое значение. Компания заявителя получила доступ к его сообщениям, которые сама считала исключительно деловыми. Более того, этот факт прямо вытекал из письменных объяснений самого заявителя, которые тот направил своему руководству в ответ на первое уведомление о мониторинге. Следовательно, у работодателя не было умысла на вскрытие личной переписки: он имел все основания полагать, что имеет дело с сообщениями служебного характера.
Само содержание сообщений заявителя (часть которых, напомним, носила интимный характер) никогда не афишировалось и не подвергалось детальному анализу ни работодателем заявителя, ни румынскими судами. Они сосредоточились лишь на выяснении главного вопроса: использовал ли Барбулеску свой компьютер в рабочее время в личных целях. Иными словами, детали интимной жизни заявителя никогда не были мотивом принятых против него решений, компания и суды ограничились только установлением самого факта нарушения трудовой дисциплины. Подробности личной переписки не отражались ни в одном официальном документе.
Суд согласился с заявителем в том, что тот не нанес никакого ущерба своей компании. Этот пункт существенно отличал рассматриваемое дело от других, ранее встречавшихся в прецедентной практике ЕСПЧ. Например, в деле Köpke v. Germany кассирша немецкого супермаркета, подозреваемая в воровстве, жаловалась на установление за ней скрытого видеонаблюдения работодателем. Она была изобличена, и ЕСПЧ, вслед за немецкими судами, не нашел в действиях работодателя нарушения статьи 8 Конвенции. Однако и в румынском деле, как посчитал Европейский суд, желание работодателя проверить профессионализм своих сотрудников было вполне обоснованным.
Кроме того, ЕСПЧ отметил, что проверке подверглись только те сообщения заявителя, которые отправлялись при помощи Yahoo Messenger, в то время как другие хранящиеся в его компьютере данные не вскрывались. Таким образом, сам контроль работодателя был ограничен в объеме и был пропорционален преследуемым целям (в отличие, например, от дела «Юдицкая и другие против России», в котором изъяли компьютеры у пяти адвокатов лишь потому, что они работали в одном помещении с подозреваемым). Наконец, Европейский суд учел то обстоятельство, что заявитель не смог убедительно объяснить, почему он использовал служебный аккаунт в личных целях. С учетом этих соображений суд большинством голосов пришел к выводу, что румынские власти не допустили в данном деле нарушения статьи 8 Конвенции.
Оставшийся в меньшинстве португальский судья Пауло Пинто де Альбукерке выступил с энергичным особым мнением, которое по своему объему превысило само решение суда. В особом мнении отмечалось, что развитие информационных технологий и Интернета представляет огромную угрозу для частной жизни вовлеченных лиц. Давно отмеченное судом стирание четких границ между трудовой деятельностью и частной жизнью привело к ситуации, когда миллионы людей во всем мире используют служебное оборудование в личных целях и, наоборот, личное оборудование (и внерабочее время) для решения производственных проблем. В связи с этим само право работодателя контролировать переписку своих сотрудников должно подвергаться строгим юридическим ограничениям, а не быть произвольным. Частная жизнь человека, осуществляемая в рабочее время и на рабочем месте, находится под такой же защитой статьи 8, как и любая другая.
Португальский судья обратил внимание на то, что статья 8 Конвенции не содержит такого основания для вмешательства в частную жизнь, как интересы работодателя в укреплении трудовой дисциплины и извлечении дополнительной прибыли. Ссылаясь на ряд директив ЕС и другие международные документы, Пауло Пинто де Альбукерке подчеркнул, что любой перехват коммуникаций помимо воли адресатов возможен только уполномоченным органом в предусмотренных законом случаях. Если же учитывать, что доступ к Интернету считается автономным правом человека, то тотальный запрет на его использование в рабочее время вообще недопустим как заведомо непропорциональная мера.
Особое значение португальский судья придал наличию у работодателя четких, подробных и прозрачных инструкций относительно использования Интернета в рабочее время, а также своевременному ознакомлению работников с такими инструкциями. При этом работодатель обязан не просто уведомить сотрудников о возможности доступа к их переписке, но и получить от них явно выраженное согласие на это. Кроме того, в особом мнении подчеркивалось, что гораздо «гуманнее» блокировать возможность личной переписки посредством технических фильтров, чем иметь доступ к ее содержанию.
Применяя эти соображения к рассматриваемому делу, оставшийся в меньшинстве судья отмечал, что сами правила компании заявителя, запрещающие использование Интернета в рабочее время, не содержали положения о возможности перехвата коммуникаций сотрудников. Кроме того, румынским судам не было представлено письменное согласие Барбулеску на доступ к его почте, причем он оспаривал утверждение властей о том, что был предупрежден о такой возможности. Единственная имеющаяся в деле копия уведомления о мониторинге сообщений не была подписана самим Барбулеску, что косвенно подтверждает его версию.
Другой немаловажный аспект – чрезвычайно деликатный характер нескольких сообщений, оказавшихся в руках работодателя. Заявитель обсуждал со своей невестой вопросы сексуального здоровья, то есть те аспекты личной жизни, которые требуют особого уровня защиты со стороны государства. При этом часть сообщений вообще была отправлена с личного аккаунта Барбулеску (хотя и с компьютера компании) и заведомо для начальства не имела служебного характера. Самое неприятное, что в ходе дисциплинарного производства отдельные детали этих сообщений стали известны коллегам заявителя, то есть работодатель не предпринял мер, чтобы избежать соответствующей огласки.
В итоге португальский судья пришел к выводу, что работники не оставляют свою личную жизнь за дверями своих предприятий, и с учетом развития новых технологий у работодателей появляются слишком большие возможности для злоупотреблений на этой почве. Поэтому особое значение приобретает адекватная нормативная база трудовых отношений, которая, как отметил Пауло Пинто де Альбукерке, начисто отсутствовала в данном случае.
Столь подробный анализ особого мнения представляется очень важным. Дело в том, что точка в этой истории еще не поставлена. По просьбе заявителя постановление суда было передано на рассмотрение Большой Палаты, и не исключено, что главный орган ЕСПЧ в итоге согласится с аргументами меньшинства. Сами слушания состоялись 30 ноября 2016 года, однако их результатов пока нет. Зато известно, что суд разрешил вступить в дело в качестве третьих сторон правительству Франции и Европейской конфедерации профсоюзов, что еще раз подтверждает важность поднятых румынским гражданином вопросов.
Какие выводы из этого постановления можно сделать нам, казахстанцам?
Самое главное – ни в коем случае не поддерживать эйфорию работодателей, считающих, что ЕСПЧ открыл им доступ к личной жизни своих сотрудников. Это очень примитивная и опасная оценка недавнего решения, игнорирующая правовую позицию Европейского суда. В нем важны нюансы, о которых следует поговорить особо. Но сначала – два слова о нашей законодательной базе.
Конституция (статья 18) провозглашает право каждого на тайну переписки и иных сообщений, причем ограничения этого права допускаются только в случаях, прямо установленных законом. Трудовой кодекс обязывает работодателей осуществлять сбор и обработку персональных данных работников исключительно в соответствии с законодательством о персональных данных. В свою очередь Закон «О персональных данных и их защите» предусматривает, что сбор и обработка персональных данных осуществляются только с согласия субъекта, за исключением предусмотренных законом случаев.
В свете этих норм довольно сомнительной выглядит распространенная практика, когда руководители казахстанских компаний через службы безопасности или IT-специалистов получают доступ ко всей переписке, которая ведется с персональных компьютеров их сотрудников. Особенно парадоксально эта практика выглядит на фоне, например, норм Уголовно-процессуального кодекса. Если следствие подозревает тебя в совершении серьезного преступления, то для перехвата твоих сообщений следователь обязан получить санкцию прокурора. Если же твой начальник подозревает тебя в нерациональном использовании рабочего времени, он не обязан «заморачиваться» на какие-то формальные процедуры: достаточно отдать соответствующее распоряжение.
Здесь нужно вернуться к тем самым нюансам в деле «Барбулеску против Румынии», которые предопределили решение Европейского суда. Во-первых, работодатель заявителя худо-бедно, но смог доказать в румынских судах, что Барбулеску знал о возможном мониторинге его переписки. Если бы ЕСПЧ (вслед за португальским судьей) пришел к другому выводу, исход дела наверняка был бы другим. На руку компании сыграло недавнее увольнение коллеги заявителя, после которого разумно было предположить, что никаких иллюзий относительно приватности своей переписки сотрудники фирмы уже не питали.
Еще раз, это важно. Постановление суда можно толковать в том смысле, что одного только запрета на использование Интернета в личных целях, даже если он известен работнику, мало для вскрытия его почты. Нужно еще отдельно предупредить работника, что работодатель вправе читать его переписку. Барбулеску здорово ухудшил свое положение тем, что попытался обмануть своего работодателя, уверяя того в служебном характере отправляемых сообщений. Это утверждение фактически развязало его начальству руки: почему бы не распечатать переписку сотрудника, раз она, по его словам, исключительно деловая?
Компания заявителя использовала добытые ею приватные данные только в рамках дисциплинарного производства, чтобы доказать факт нарушения трудового распорядка. Если бы они (случайно или преднамеренно) начали гулять среди неограниченного круга лиц, исход дела, опять-таки, мог быть совсем другим.
Европейский суд вслед за румынскими судами посчитал, что у работодателя Барбулеску не было другого эффективного способа проверить свои подозрения, кроме как вскрыть переписку и ознакомиться с ее содержанием. Отсюда вывод: если в какой-то фирме есть альтернативные способы борьбы с нерадивыми сотрудниками, то предпочтение должно отдаваться более щадящим формам вмешательства в личную жизнь.
И, наконец, контроль над частной жизнью заявителя не был тотальным, охватывая только одну сторону его деятельности и осуществлялся непродолжительное время. Если бы предметом мониторинга стали и другие данные (например, хранящиеся в компьютере документы, фотографии, телефонные звонки и так далее), ЕСПЧ вполне мог прийти к выводу о непропорциональном характере вмешательства по отношению к преследуемым целям. Именно эта комбинация факторов и привела большинство судей ЕСПЧ к выводу о правоте государства-ответчика. Отсутствие любого из них могло стать для румынских властей фатальным.
Мы живем в XXI веке. Публичное и частное, карьера и семья, друзья и коллеги – все настолько тесно переплетено, что разграничить их пространственными или временными рамками физически невозможно. Еще в 1992 году в известном деле «Нимитц (Niemietz) против Германии» Европейский суд пришел к выводу, что именно на работе большинство людей имеют значительное, если не наибольшее, количество шансов развивать отношения с внешним миром. Работа в таком контексте может стать неотъемлемой частью жизни человека до такой степени, что становится невозможным отделить, в качестве кого он действует в данный момент времени. В свете этих соображений что должны вынести для себя казахстанские судьи, прокуроры, работодатели и работники?
Главное – это получение от принимаемого на работу лица письменного информированного согласия на четко оговоренный объем вмешательства в его личную жизнь, которую он ведет в рабочее время на рабочем месте. При наличии такого согласия презюмируется правота работодателя, а в случае спора работник должен доказать, что границы или формы контроля вышли за рамки договоренностей или, как вариант, работодатель злоупотребил полученными конфиденциальными данными. И уже в этом случае государство однозначно должно вставать на сторону работника.
