Privacy – право на автономию личности
Тимур Ерджанов, PhD, доцент кафедры международного права КазНУ им. Аль-Фараби
«Казахстанская правда» продолжает серию публикаций, посвященных анализу наиболее значимых решений Европейского cуда по правам человека (ЕСПЧ), которые, на наш взгляд, могут оказать влияние на модернизацию и развитие национальной правовой системы.
Этот факт отражает четкую социальную тенденцию: с ростом уровня жизни и укреплением в обществе демократических ценностей людей все больше начинают волновать вопросы личного комфорта, мировоззрения и культурной самоидентификации. Когда значительная часть граждан не сталкивается с угрозой голода, нищеты и беззакония, на первый план выходят совсем другие потребности, которые зачастую превращаются в серьезные этические и юридические проблемы. Именно privacy является сейчас наиболее динамично развивающимся правом человека: обращение с персональными данными, право на анонимность, право быть забытым – это все примеры новых граней частной жизни современного человека. Думается, что и в Казахстане с ростом экономического благосостояния будут набирать актуальность проблемы, связанные с внутренней автономией личности. Сегодняшнее дело как раз об этом.
14 мая 2013 года Европейский cуд вынес постановление по делу «Гросс против Швейцарии» (Gross v. Switzerland), в котором высказался по одной из самых сложных проблем медицинской этики – эвтаназии. Однако изложенная в решении логика суда выходит далеко за рамки собственно эвтаназии, так как акцентирует внимание на качестве принимаемых в современном демократическом государстве законов и судебной практики.
Нужно заметить, что в Европе (как и везде в мире) отношение к эвтаназии неоднозначно. Ряд государств ее узаконили, тогда как Парламентская ассамблея Совета Европы уже не раз принимала резолюции с осуждением этого явления. Сам же ЕСПЧ рассматривает подобные жалобы крайне осторожно, вникая во все обстоятельства каждого дела. Отсюда и большой разброс его правовых позиций: от поддержки государства в узаконивании концепции «необоснованного упрямства» (Lambert and Others v. France) до одобрения уголовной ответственности за содействие в самоубийстве (Pretty v. United Kingdom).
Обстоятельства швейцарского дела можно кратко изложить следующим образом. Заявительница, которой на момент основных событий было около 80 лет, приняла осознанное решение добровольно уйти из жизни. Единственной причиной такого решения стало ее нежелание наблюдать необратимое снижение своих физических и умственных возможностей. Это, наверное, ключевой аспект всей истории: Альда Гросс не страдала каким-либо неизлечимым или мучительным заболеванием, она хотела умереть до наступления окончательной старческой немощи. После неудачной попытки самоубийства и полугода лечения в психиатрической клинике заявительница не изменила своего решения и несколько раз обращалась к врачам с требованием, чтобы ей выписали дозу этаминал-натрия, используемого в Швейцарии для эвтаназии смертельно больных лиц.
Эксперты признавали, что пожилая женщина способна здраво рассуждать и сформировать собственное суждение, при этом ей не требуется какое-либо оперативное медицинское вмешательство. Ее пугало стремительное ухудшение качества ее жизни и общего самочувствия, а желание умереть не было связано с каким-либо психическим расстройством. При таких обстоятельствах трое разных врачей отказались выписать требуемый заявительницей рецепт, ссылаясь на отсутствие у нее смертельной болезни и на Кодекс профессиональной этики медицинских работников. Лишь один врач согласился выполнить просьбу Альды Гросс при условии, что ее адвокат даст ему соответствующие юридические гарантии от уголовного преследования. Однако адвокат таких гарантий дать не мог.
Комитет по здравоохранению и административные суды, куда обратилась заявительница, поддержали позицию врачей. В их решениях было указано, что швейцарское законодательство не обязывает государство предоставлять человеку тот способ уйти из жизни, какой он выбрал. Швейцарские суды отметили, что эвтаназия (ассистированное самоубийство) разрешена только в целях облегчения участи пациента, страдающего от неизлечимой болезни, и по его требованию. С этой точки зрения простого желания заявительницы умереть было недостаточно, чтобы оправдать выдачу ей смертельной дозы. Кроме того, оборот сильнодействующих и опасных для жизни веществ требует строгого медицинского контроля, что также разрешает властям подходить к реализации таких лекарств с особой осторожностью.
Обращаясь в Европейский суд, Альда Гросс утверждала, что отказ властей предоставить ей запрашиваемый препарат нарушил ее право самой решать, когда и каким образом уйти из жизни. Сама норма швейцарского законодательства о том, что этаминал-натрий может получить только смертельно больной человек, делала это право иллюзорным. Более того, она через своего адвоката безуспешно пыталась получить от государства и другие орудия самоубийства, включая огнестрельное оружие. Пожилая женщина подчеркивала, что швейцарские власти не привели ни одного практического примера злоупотребления эвтаназией, тогда как статистика неудачных самоубийств в стране свидетельствовала о серьезных рисках, которым подвергается здоровье решившихся на этот шаг людей. Наконец, заявительница указывала, что правила врачебной этики, на которые ссылались врачи, никогда не имели юридической силы и не обсуждались в швейцарском парламенте.
В свою очередь, швейцарские власти, ссылаясь на прецедентное право ЕСПЧ (дела «Претти против Соединенного Королевства» и «Хаас против Швейцарии»), указывали на то, что каждое государство вправе самостоятельно оценивать риски, которыми грозит законодательное закрепление ассистированного самоубийства. Обязательства государства по уважению частной жизни не заходят так далеко, чтобы удовлетворять каждую подобную просьбу. Кроме того, ограничения на оборот психотропных веществ были предусмотрены законом и преследовали цель защиты общественной безопасности и предотвращения преступлений.
Кроме того, власти отмечали, что обязаны были охранять человеческую жизнь (включая жизнь заявительницы) в соответствии со статьей 2 конвенции, которая в данном случае явно вступала в противоречие со статьей 8. В любом случае отказ выдать Альде Гросс запрашиваемое вещество сам по себе не препятствовал ей в выборе других способов уйти из жизни. Наконец, власти подчеркивали, что швейцарское законодательство об эвтаназии было гораздо либеральнее, чем во многих других европейских государствах: этот факт привел к появлению так называемого туризма самоубийц, когда отчаявшиеся люди приезжали свести счеты с жизнью именно в швейцарские клиники. Соответственно, несправедливо было бы обвинять в неуважении частной жизни государство, которое ушло в легализации эвтаназии дальше других.
Участвовавшие в деле в качестве третьей стороны международные неправительственные организации поддерживали позицию государства-ответчика. Они указывали, что право каждого человека на выбор времени и способа конца своего жизненного пути не может перевешивать позитивные обязательства государства по охране человеческой жизни. Следовательно у Европейского суда не было никаких оснований отходить от собственной прецедентной практики.
Уместно также упомянуть о доступных суду данных сравнительного анализа законодательств европейских государств. Согласно этим данным, в ряде стран (Бельгия, Люксембург) ассистированное самоубийство выделено в самостоятельный вид эвтаназии и юридически узаконено: врачи обязаны предоставить человеку, желающему уйти из жизни, смертоносный препарат. Вместе с тем данная норма не настолько распространена, чтобы считать, что между европейскими государствами существует консенсус в этом вопросе.
Приступая к рассмотрению жалобы, ЕСПЧ отметил, что само желание человека умереть в определенную дату и определенным способом подпадает под понятие «частная жизнь» и, в принципе, защищается статьей 8 конвенции. Согласно прецедентной практике суда любое вмешательство в частную жизнь допускается только, если оно необходимо в демократическом обществе, то есть отражает серьезную общественную потребность. Статья 8 требует от властей не только воздерживаться от посягательств на частную жизнь, но и принимать законодательные меры по ее защите. Применительно к данному делу это означает, что Европейский суд должен решить: достаточно ли четко сформулировано швейцарское законодательство, регулирующее выписывание пациентам смертельного препарата.
Суд отметил, что в Швейцарии уголовно наказуема лишь такая врачебная помощь при эвтаназии, которая совершается из эгоистических (корыстных) побуждений. При этом правила врачебной этики, которые разрешают врачу в случае неизлечимой болезни выписать пациенту этаминал-натрий, не являются законом или иным нормативным документом. Между тем швейцарские власти всякий раз обосновывали свои отказы Альде Гросс ссылкой на уголовное законодательство и этические нормы, которые были, очевидно, неприменимы к ее ситуации. Фактически швейцарское законодательство содержало пробел, так как ничего не говорило о том, как должны вести себя врачи в подобных случаях. Именно отсутствие четких юридических рекомендаций оказало сковывающий эффект на врачей, которые вообще-то хотели ей помочь, но опасались правовых последствий.
Таким образом, швейцарский закон, который предусматривал возможность эвтаназии, обходил стороной вопрос ассистированного самоубийства. По мнению ЕСПЧ, эта ситуация причиняла заявительнице дополнительные нравственные страдания, так как оставляла ее в состоянии неопределенности, вынуждая вновь и вновь обращаться к врачам со своей просьбой. Более четкие и подробные законодательные положения (даже неблагоприятные для заявительницы) могли бы решить эту проблему.
Соответственно, ЕСПЧ посчитал, что в этом аспекте власти государства-ответчика не выполнили своих обязательств, предусмотренных статьей 8. При этом суд еще раз подчеркнул, что нарушение составил сам факт отсутствия в Швейцарии ясного и предсказуемого законодательства. Вопрос о том, должно ли ассистированное самоубийство признаваться в современном государстве, суд решил не рассматривать.
Из семи судей, участвовавших в рассмотрении дела, за это решение проголосовали четверо. Оставшиеся в меньшинстве судьи отмечали, что швейцарский закон связывал эвтаназию с получением медицинского предписания. В свою очередь, согласно судебной практике такое предписание могло быть получено только тяжело и неизлечимо больными людьми. По мнению меньшинства, эта схема была вполне доступна и предсказуема, не оставляя места для двусмысленного толкования. В особом мнении также подчеркивалось, что государства, признающие эвтаназию, вправе связывать этот институт с определенными ограничениями и оговорками, чтобы не допускать возможных злоупотреблений. С этой точки зрения национальные власти находятся в более выгодном положении, так как лучше знают проблемы и потребности своего общества.
Тем не менее большинство рассудило иначе, и Страсбург направил всем европейским государствам недвусмысленный сигнал: если власти решают узаконить эвтаназию, они должны детально расписать механизм ее применения, не оставляя правовых пробелов.
Самое поразительное, что когда это дело по требованию Швейцарии пересматривалось Большой палатой ЕСПЧ, то выяснилось: к моменту вынесения первого решения Альда Гросс уже полтора года как была мертва. Осенью 2011 года она все-таки получила от врача желанное предписание и покончила жизнь самоубийством. Но ее обида на родное государство и желание довести начатые тяжбы до победы были настолько сильны, что она запретила своим родным сообщать адвокатам о ее смерти: те больше трех лет отрабатывали гонорары умершей заявительницы. И даже после смерти швейцарка продолжала разрывать на части судейский корпус: ее жалоба была объявлена неприемлемой большинством Большой палаты всего лишь в один голос – 9 против 8. Судьи посчитали, что, скрыв от адвокатов факт получения смертельной дозы, Гросс злоупотребила правом жалобы в Европейский суд…
Чем это постановление может быть интересно для нашей страны? Как это часто бывает, важна здесь не столько резолютивная часть, сколько логика суда, правовые позиции, на основании которых он мотивировал свое решение.
На поверхности, конечно, проблема эвтаназии как таковой. Статья 141 Кодекса о здоровье народа и системе здравоохранения – одна из самых коротких в казахстанской правовой системе: законодатель ограничился тремя словами (хотя мог бы и двумя): «Осуществление эвтаназии запрещается». При этом сама эвтаназия определяется у нас как ускорение смерти неизлечимого больного. Этот подход достаточно традиционный, его придерживаются в подавляющем большинстве государств мира, и нет оснований бежать «впереди планеты всей». Тем более что некий компромисс в нашем законе все же заложен: согласно статье 140 кодекса, искусственные меры по поддержанию жизни пациента могут быть прекращены в случае необратимой гибели его головного мозга, зафиксированной консилиумом, при условии письменного единогласного согласия близких родственников.
Однако смущает другое: попытка врача прекратить страдания безнадежно больного человека (даже по просьбе самого пациента и его семьи) с точки зрения уголовного законодательства будет приравнена к умышленному убийству. Тянет ли общественная опасность такого поступка на 8 (это минимум) лет лишения свободы? Представляется, что более сбалансированным был бы другой подход (применяемый, например, в Азербайджане): выделение эвтаназии в самостоятельный состав преступления с включением в главу о медицинских уголовных правонарушениях.
Что касается вопроса об ассистированном самоубийстве, то он в Казахстане не урегулирован вообще. Если бы Альда Гросс жила у нас, поднятые ею вопросы просто поставили бы отечественное правосудие в тупик. Судьям пришлось бы поломать голову в поисках законодательной основы для отказа в ее исковых требованиях. Напомню, что ситуация пожилой швейцарки не подпадает под понятие эвтаназии, а уголовное право вроде бы не запрещает помогать самоубийцам. Именно за счет этого Гросс и одержала «техническую» победу в ЕСПЧ. Здесь уместно вспомнить дело «Кох против Германии» (Koch v. Germany), в котором немецкие власти были признаны ответственными за отказ от судебного рассмотрения жалобы на врачей, не выписавших заявителю смертельный препарат.
Может показаться (и не без оснований), что проблема не так актуальна для современного казахстанского общества. Хотя в той же Швейцарии, например, каждый четвертый из тех, кому на законных основаниях помогли уйти из жизни, не страдал от смертельной болезни: обычный возрастной остеоартрит, недержание мочи или слепота делали их существование невыносимым. Между тем в Казахстане практика помощи таким лицам тоже была бы приравнена к убийству.
К счастью, эта проблема волнует крайне ничтожную часть казахстанцев. Хочется отметить другое.
Постановление Европейского суда по делу «Гросс против Швейцарии» еще раз показало, насколько широко в международном праве трактуется понятие частной жизни. Она вообще не поддается исчерпывающему определению, включая в себя как внутренний мир личности, так и развитие связей с внешним миром. ЕСПЧ неоднократно принуждал европейские государства к маленьким юридическим революциям, требуя от них защищать такие аспекты частной жизни, которые сейчас признаны практически повсеместно: выбор необычного имени, защита от папарацци, домашние роды, ношение усов и бороды, возможность усыновленного знать своих биологических родителей, право требовать уничтожения досье со своими персональными данными и тому подобное. В деле «Претти против Соединенного Королевства» суд впервые признал, что, хотя право на жизнь не гарантирует права на смерть, сам выбор времени и способа смерти – это тоже элемент частной жизни. Следовательно, где-то проходит граница, за которой начинается позитивная обязанность государства защищать соответствующее право.
Но нам, честно говоря, не до юридической экзотики. Разобраться бы с имеющимися нормами, тем более что Конституция провозглашает неприкосновенность частной жизни. Наблюдение за судебной практикой и просто повседневной жизнью показывает, что нашему обществу хронически не хватает уважения к privacy. Защищающие частную жизнь статьи Уголовного кодекса – одни из самых «нерабочих»: при отсутствии прямого материального ущерба добиться каких-то санкций к виновнику почти нереально. Этому способствует не только неразвитость законодательства, но и наша низкая правовая культура. Взлом своего аккаунта в социальной сети мы воспринимаем не как уголовное правонарушение, а как досадную неприятность. Чтение чужих дневников и переписки (особенно в семье) распространено повсеместно. Представить, чтобы казахстанский суд рассматривал иск жены к мужу за прочитанные в телефоне сообщения, практически невозможно. То же самое относительно требований полиции показать содержимое карманов или багажника автомобиля без понятых. Интернет буквально кишит нелегальными базами персональных данных, чужие фотографии спокойно и безнаказанно используются всеми, кому заблагорассудится. Видео с автомобильных регистраторов и камер в магазинах выкладываются на всеобщее обозрение без всякой мысли о том, что это может не понравиться тем, кто на них изображен. Про спам в электронной почте и назойливые звонки с коммерческими предложениями даже и говорить не приходится. Это же «мелочи».
И вот тут мы подходим к самому главному. Из постановления ЕСПЧ по делу «Гросс против Швейцарии» прямо вытекает: в частной жизни нет мелочей. То, что одному кажется неважным, для другого имеет особую значимость. Поэтому современное государство должно постоянно развивать свое законодательство в направлении более подробного и четкого регулирования всех общественных отношений, даже тех, которые традиционно рассматривались как сугубо интимные. Как регулировать – это суверенное право каждого государства, но сама обязанность регулирования прямо вытекает из идеи верховенства права. Каждый пробел в законодательстве – это потенциальное нарушение прав человека.
Фактически неоднозначное постановление Европейского суда говорит о том, что правовое государство в наши дни стоит перед следующей альтернативой: или писать законы на все случаи жизни, или выполнять практически любые прихоти своих граждан. Разрешено не то, что не запрещено, а то, что не урегулировано.
Еще раз: речь идет не о тотальном контроле над личностью, а о тотальной регламентации всех сторон нашей жизни. Впрочем, и смерти тоже.
Этот факт отражает четкую социальную тенденцию: с ростом уровня жизни и укреплением в обществе демократических ценностей людей все больше начинают волновать вопросы личного комфорта, мировоззрения и культурной самоидентификации. Когда значительная часть граждан не сталкивается с угрозой голода, нищеты и беззакония, на первый план выходят совсем другие потребности, которые зачастую превращаются в серьезные этические и юридические проблемы. Именно privacy является сейчас наиболее динамично развивающимся правом человека: обращение с персональными данными, право на анонимность, право быть забытым – это все примеры новых граней частной жизни современного человека. Думается, что и в Казахстане с ростом экономического благосостояния будут набирать актуальность проблемы, связанные с внутренней автономией личности. Сегодняшнее дело как раз об этом.
14 мая 2013 года Европейский cуд вынес постановление по делу «Гросс против Швейцарии» (Gross v. Switzerland), в котором высказался по одной из самых сложных проблем медицинской этики – эвтаназии. Однако изложенная в решении логика суда выходит далеко за рамки собственно эвтаназии, так как акцентирует внимание на качестве принимаемых в современном демократическом государстве законов и судебной практики.
Нужно заметить, что в Европе (как и везде в мире) отношение к эвтаназии неоднозначно. Ряд государств ее узаконили, тогда как Парламентская ассамблея Совета Европы уже не раз принимала резолюции с осуждением этого явления. Сам же ЕСПЧ рассматривает подобные жалобы крайне осторожно, вникая во все обстоятельства каждого дела. Отсюда и большой разброс его правовых позиций: от поддержки государства в узаконивании концепции «необоснованного упрямства» (Lambert and Others v. France) до одобрения уголовной ответственности за содействие в самоубийстве (Pretty v. United Kingdom).
Обстоятельства швейцарского дела можно кратко изложить следующим образом. Заявительница, которой на момент основных событий было около 80 лет, приняла осознанное решение добровольно уйти из жизни. Единственной причиной такого решения стало ее нежелание наблюдать необратимое снижение своих физических и умственных возможностей. Это, наверное, ключевой аспект всей истории: Альда Гросс не страдала каким-либо неизлечимым или мучительным заболеванием, она хотела умереть до наступления окончательной старческой немощи. После неудачной попытки самоубийства и полугода лечения в психиатрической клинике заявительница не изменила своего решения и несколько раз обращалась к врачам с требованием, чтобы ей выписали дозу этаминал-натрия, используемого в Швейцарии для эвтаназии смертельно больных лиц.
Эксперты признавали, что пожилая женщина способна здраво рассуждать и сформировать собственное суждение, при этом ей не требуется какое-либо оперативное медицинское вмешательство. Ее пугало стремительное ухудшение качества ее жизни и общего самочувствия, а желание умереть не было связано с каким-либо психическим расстройством. При таких обстоятельствах трое разных врачей отказались выписать требуемый заявительницей рецепт, ссылаясь на отсутствие у нее смертельной болезни и на Кодекс профессиональной этики медицинских работников. Лишь один врач согласился выполнить просьбу Альды Гросс при условии, что ее адвокат даст ему соответствующие юридические гарантии от уголовного преследования. Однако адвокат таких гарантий дать не мог.
Комитет по здравоохранению и административные суды, куда обратилась заявительница, поддержали позицию врачей. В их решениях было указано, что швейцарское законодательство не обязывает государство предоставлять человеку тот способ уйти из жизни, какой он выбрал. Швейцарские суды отметили, что эвтаназия (ассистированное самоубийство) разрешена только в целях облегчения участи пациента, страдающего от неизлечимой болезни, и по его требованию. С этой точки зрения простого желания заявительницы умереть было недостаточно, чтобы оправдать выдачу ей смертельной дозы. Кроме того, оборот сильнодействующих и опасных для жизни веществ требует строгого медицинского контроля, что также разрешает властям подходить к реализации таких лекарств с особой осторожностью.
Обращаясь в Европейский суд, Альда Гросс утверждала, что отказ властей предоставить ей запрашиваемый препарат нарушил ее право самой решать, когда и каким образом уйти из жизни. Сама норма швейцарского законодательства о том, что этаминал-натрий может получить только смертельно больной человек, делала это право иллюзорным. Более того, она через своего адвоката безуспешно пыталась получить от государства и другие орудия самоубийства, включая огнестрельное оружие. Пожилая женщина подчеркивала, что швейцарские власти не привели ни одного практического примера злоупотребления эвтаназией, тогда как статистика неудачных самоубийств в стране свидетельствовала о серьезных рисках, которым подвергается здоровье решившихся на этот шаг людей. Наконец, заявительница указывала, что правила врачебной этики, на которые ссылались врачи, никогда не имели юридической силы и не обсуждались в швейцарском парламенте.
В свою очередь, швейцарские власти, ссылаясь на прецедентное право ЕСПЧ (дела «Претти против Соединенного Королевства» и «Хаас против Швейцарии»), указывали на то, что каждое государство вправе самостоятельно оценивать риски, которыми грозит законодательное закрепление ассистированного самоубийства. Обязательства государства по уважению частной жизни не заходят так далеко, чтобы удовлетворять каждую подобную просьбу. Кроме того, ограничения на оборот психотропных веществ были предусмотрены законом и преследовали цель защиты общественной безопасности и предотвращения преступлений.
Кроме того, власти отмечали, что обязаны были охранять человеческую жизнь (включая жизнь заявительницы) в соответствии со статьей 2 конвенции, которая в данном случае явно вступала в противоречие со статьей 8. В любом случае отказ выдать Альде Гросс запрашиваемое вещество сам по себе не препятствовал ей в выборе других способов уйти из жизни. Наконец, власти подчеркивали, что швейцарское законодательство об эвтаназии было гораздо либеральнее, чем во многих других европейских государствах: этот факт привел к появлению так называемого туризма самоубийц, когда отчаявшиеся люди приезжали свести счеты с жизнью именно в швейцарские клиники. Соответственно, несправедливо было бы обвинять в неуважении частной жизни государство, которое ушло в легализации эвтаназии дальше других.
Участвовавшие в деле в качестве третьей стороны международные неправительственные организации поддерживали позицию государства-ответчика. Они указывали, что право каждого человека на выбор времени и способа конца своего жизненного пути не может перевешивать позитивные обязательства государства по охране человеческой жизни. Следовательно у Европейского суда не было никаких оснований отходить от собственной прецедентной практики.
Уместно также упомянуть о доступных суду данных сравнительного анализа законодательств европейских государств. Согласно этим данным, в ряде стран (Бельгия, Люксембург) ассистированное самоубийство выделено в самостоятельный вид эвтаназии и юридически узаконено: врачи обязаны предоставить человеку, желающему уйти из жизни, смертоносный препарат. Вместе с тем данная норма не настолько распространена, чтобы считать, что между европейскими государствами существует консенсус в этом вопросе.
Приступая к рассмотрению жалобы, ЕСПЧ отметил, что само желание человека умереть в определенную дату и определенным способом подпадает под понятие «частная жизнь» и, в принципе, защищается статьей 8 конвенции. Согласно прецедентной практике суда любое вмешательство в частную жизнь допускается только, если оно необходимо в демократическом обществе, то есть отражает серьезную общественную потребность. Статья 8 требует от властей не только воздерживаться от посягательств на частную жизнь, но и принимать законодательные меры по ее защите. Применительно к данному делу это означает, что Европейский суд должен решить: достаточно ли четко сформулировано швейцарское законодательство, регулирующее выписывание пациентам смертельного препарата.
Суд отметил, что в Швейцарии уголовно наказуема лишь такая врачебная помощь при эвтаназии, которая совершается из эгоистических (корыстных) побуждений. При этом правила врачебной этики, которые разрешают врачу в случае неизлечимой болезни выписать пациенту этаминал-натрий, не являются законом или иным нормативным документом. Между тем швейцарские власти всякий раз обосновывали свои отказы Альде Гросс ссылкой на уголовное законодательство и этические нормы, которые были, очевидно, неприменимы к ее ситуации. Фактически швейцарское законодательство содержало пробел, так как ничего не говорило о том, как должны вести себя врачи в подобных случаях. Именно отсутствие четких юридических рекомендаций оказало сковывающий эффект на врачей, которые вообще-то хотели ей помочь, но опасались правовых последствий.
Таким образом, швейцарский закон, который предусматривал возможность эвтаназии, обходил стороной вопрос ассистированного самоубийства. По мнению ЕСПЧ, эта ситуация причиняла заявительнице дополнительные нравственные страдания, так как оставляла ее в состоянии неопределенности, вынуждая вновь и вновь обращаться к врачам со своей просьбой. Более четкие и подробные законодательные положения (даже неблагоприятные для заявительницы) могли бы решить эту проблему.
Соответственно, ЕСПЧ посчитал, что в этом аспекте власти государства-ответчика не выполнили своих обязательств, предусмотренных статьей 8. При этом суд еще раз подчеркнул, что нарушение составил сам факт отсутствия в Швейцарии ясного и предсказуемого законодательства. Вопрос о том, должно ли ассистированное самоубийство признаваться в современном государстве, суд решил не рассматривать.
Из семи судей, участвовавших в рассмотрении дела, за это решение проголосовали четверо. Оставшиеся в меньшинстве судьи отмечали, что швейцарский закон связывал эвтаназию с получением медицинского предписания. В свою очередь, согласно судебной практике такое предписание могло быть получено только тяжело и неизлечимо больными людьми. По мнению меньшинства, эта схема была вполне доступна и предсказуема, не оставляя места для двусмысленного толкования. В особом мнении также подчеркивалось, что государства, признающие эвтаназию, вправе связывать этот институт с определенными ограничениями и оговорками, чтобы не допускать возможных злоупотреблений. С этой точки зрения национальные власти находятся в более выгодном положении, так как лучше знают проблемы и потребности своего общества.
Тем не менее большинство рассудило иначе, и Страсбург направил всем европейским государствам недвусмысленный сигнал: если власти решают узаконить эвтаназию, они должны детально расписать механизм ее применения, не оставляя правовых пробелов.
Самое поразительное, что когда это дело по требованию Швейцарии пересматривалось Большой палатой ЕСПЧ, то выяснилось: к моменту вынесения первого решения Альда Гросс уже полтора года как была мертва. Осенью 2011 года она все-таки получила от врача желанное предписание и покончила жизнь самоубийством. Но ее обида на родное государство и желание довести начатые тяжбы до победы были настолько сильны, что она запретила своим родным сообщать адвокатам о ее смерти: те больше трех лет отрабатывали гонорары умершей заявительницы. И даже после смерти швейцарка продолжала разрывать на части судейский корпус: ее жалоба была объявлена неприемлемой большинством Большой палаты всего лишь в один голос – 9 против 8. Судьи посчитали, что, скрыв от адвокатов факт получения смертельной дозы, Гросс злоупотребила правом жалобы в Европейский суд…
Чем это постановление может быть интересно для нашей страны? Как это часто бывает, важна здесь не столько резолютивная часть, сколько логика суда, правовые позиции, на основании которых он мотивировал свое решение.
На поверхности, конечно, проблема эвтаназии как таковой. Статья 141 Кодекса о здоровье народа и системе здравоохранения – одна из самых коротких в казахстанской правовой системе: законодатель ограничился тремя словами (хотя мог бы и двумя): «Осуществление эвтаназии запрещается». При этом сама эвтаназия определяется у нас как ускорение смерти неизлечимого больного. Этот подход достаточно традиционный, его придерживаются в подавляющем большинстве государств мира, и нет оснований бежать «впереди планеты всей». Тем более что некий компромисс в нашем законе все же заложен: согласно статье 140 кодекса, искусственные меры по поддержанию жизни пациента могут быть прекращены в случае необратимой гибели его головного мозга, зафиксированной консилиумом, при условии письменного единогласного согласия близких родственников.
Однако смущает другое: попытка врача прекратить страдания безнадежно больного человека (даже по просьбе самого пациента и его семьи) с точки зрения уголовного законодательства будет приравнена к умышленному убийству. Тянет ли общественная опасность такого поступка на 8 (это минимум) лет лишения свободы? Представляется, что более сбалансированным был бы другой подход (применяемый, например, в Азербайджане): выделение эвтаназии в самостоятельный состав преступления с включением в главу о медицинских уголовных правонарушениях.
Что касается вопроса об ассистированном самоубийстве, то он в Казахстане не урегулирован вообще. Если бы Альда Гросс жила у нас, поднятые ею вопросы просто поставили бы отечественное правосудие в тупик. Судьям пришлось бы поломать голову в поисках законодательной основы для отказа в ее исковых требованиях. Напомню, что ситуация пожилой швейцарки не подпадает под понятие эвтаназии, а уголовное право вроде бы не запрещает помогать самоубийцам. Именно за счет этого Гросс и одержала «техническую» победу в ЕСПЧ. Здесь уместно вспомнить дело «Кох против Германии» (Koch v. Germany), в котором немецкие власти были признаны ответственными за отказ от судебного рассмотрения жалобы на врачей, не выписавших заявителю смертельный препарат.
Может показаться (и не без оснований), что проблема не так актуальна для современного казахстанского общества. Хотя в той же Швейцарии, например, каждый четвертый из тех, кому на законных основаниях помогли уйти из жизни, не страдал от смертельной болезни: обычный возрастной остеоартрит, недержание мочи или слепота делали их существование невыносимым. Между тем в Казахстане практика помощи таким лицам тоже была бы приравнена к убийству.
К счастью, эта проблема волнует крайне ничтожную часть казахстанцев. Хочется отметить другое.
Постановление Европейского суда по делу «Гросс против Швейцарии» еще раз показало, насколько широко в международном праве трактуется понятие частной жизни. Она вообще не поддается исчерпывающему определению, включая в себя как внутренний мир личности, так и развитие связей с внешним миром. ЕСПЧ неоднократно принуждал европейские государства к маленьким юридическим революциям, требуя от них защищать такие аспекты частной жизни, которые сейчас признаны практически повсеместно: выбор необычного имени, защита от папарацци, домашние роды, ношение усов и бороды, возможность усыновленного знать своих биологических родителей, право требовать уничтожения досье со своими персональными данными и тому подобное. В деле «Претти против Соединенного Королевства» суд впервые признал, что, хотя право на жизнь не гарантирует права на смерть, сам выбор времени и способа смерти – это тоже элемент частной жизни. Следовательно, где-то проходит граница, за которой начинается позитивная обязанность государства защищать соответствующее право.
Но нам, честно говоря, не до юридической экзотики. Разобраться бы с имеющимися нормами, тем более что Конституция провозглашает неприкосновенность частной жизни. Наблюдение за судебной практикой и просто повседневной жизнью показывает, что нашему обществу хронически не хватает уважения к privacy. Защищающие частную жизнь статьи Уголовного кодекса – одни из самых «нерабочих»: при отсутствии прямого материального ущерба добиться каких-то санкций к виновнику почти нереально. Этому способствует не только неразвитость законодательства, но и наша низкая правовая культура. Взлом своего аккаунта в социальной сети мы воспринимаем не как уголовное правонарушение, а как досадную неприятность. Чтение чужих дневников и переписки (особенно в семье) распространено повсеместно. Представить, чтобы казахстанский суд рассматривал иск жены к мужу за прочитанные в телефоне сообщения, практически невозможно. То же самое относительно требований полиции показать содержимое карманов или багажника автомобиля без понятых. Интернет буквально кишит нелегальными базами персональных данных, чужие фотографии спокойно и безнаказанно используются всеми, кому заблагорассудится. Видео с автомобильных регистраторов и камер в магазинах выкладываются на всеобщее обозрение без всякой мысли о том, что это может не понравиться тем, кто на них изображен. Про спам в электронной почте и назойливые звонки с коммерческими предложениями даже и говорить не приходится. Это же «мелочи».
И вот тут мы подходим к самому главному. Из постановления ЕСПЧ по делу «Гросс против Швейцарии» прямо вытекает: в частной жизни нет мелочей. То, что одному кажется неважным, для другого имеет особую значимость. Поэтому современное государство должно постоянно развивать свое законодательство в направлении более подробного и четкого регулирования всех общественных отношений, даже тех, которые традиционно рассматривались как сугубо интимные. Как регулировать – это суверенное право каждого государства, но сама обязанность регулирования прямо вытекает из идеи верховенства права. Каждый пробел в законодательстве – это потенциальное нарушение прав человека.
Фактически неоднозначное постановление Европейского суда говорит о том, что правовое государство в наши дни стоит перед следующей альтернативой: или писать законы на все случаи жизни, или выполнять практически любые прихоти своих граждан. Разрешено не то, что не запрещено, а то, что не урегулировано.
Еще раз: речь идет не о тотальном контроле над личностью, а о тотальной регламентации всех сторон нашей жизни. Впрочем, и смерти тоже.
