Сопротивление материализму

Не потому, что он дожил до этого возраста, – в этом как раз нет ничего удивительного: друзья должны жить долго, всегда должны жить! Но как совместить это число – 70 – с Геннадием Дорониным? Какая «осень патриарха», если «в душе ни одного седого волоса»! И мир по-прежнему удивляет своей новизной, загадочностью. И столько еще книг не прочитано, и столько еще хочется самому написать!
Есть и чисто меркантильное соображение: мы молоды до тех пор, пока есть люди, которые могут назвать тебя просто «Танька», с годами это воспринимается уже как комплимент. К сожалению, их с каждым днем становится все меньше…
С Геннадием Дорониным мы знакомы всю жизнь. У нас была одна школа – пятая, имени Михаила Васильевича Ломоносова. Правда, в школе мы не общались: три года возрастной разницы в детстве воспринимаются как цивилизационная пропасть. К тому же его рассказы уже тогда печатала областная газета, что вызывало восторг и уважение младшеклассников.
Мы учились в одном университете – Казахском государственном имени Кирова и на одном факультете – журналистики. Правда, на разных курсах, он поступил через год после меня. И я была свидетелем его оглушительной популярности среди студентов журфака. Его почтительно называли «Старик», его цитировали. Его появление в какой-нибудь девичьей комнате нашей общаги становилось событием.
Какое это было счастливое время! Мы еще глотнули романтический воздух хрущевской «оттепели», мы застали время, когда поэты собирали стадионы, когда паролем «свой – чужой» становились фамилии писателей и художников, когда за очередным номером литературного журнала выстраивалась очередь. В крохотной каморке общежития собиралось до двадцати человек. И до утра – песни под гитару, и стихи – свои ли, чужие, – какая разница. И помню доронинский голос, глуховатый и отрешенный:

Золотистого меда струя
из бутылки текла
Так тягуче и долго,
что молвить хозяйка успела:
– Здесь, в печальной Тавриде,
куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, –
и через плечо поглядела…

Так я впервые услышала стихи Осипа Мандельштама. Увы, в нашей молодости поэты Серебряного века были или вовсе запрещены, или печатались очень дозировано. Их творения ходили в списках. За хранение стихов Гумилева, Ходасевича (список огромный) могли запросто отчислить из университета. То ли по принципу «запретный плод сладок», то ли, действительно, быть умным было тогда престижно, но мы свято верили заветам русских классиков: «Чтение – вот лучшее учение» и «Всем хорошим во мне я обязан книгам» – и читали, читали…
Мы и после университета не расстались. Нас соединило Уральское литературное объединение, которым руководил Николай Корсунов. Кто только не приходил на эти «Литературные среды»! Люди разных профессий – от преподавателей вуза до дворника или санитарки – творили здесь другую жизнь, столь не похожую на ту, которая называлась реальностью. В эти два-три часа занятий в литобъединении они чувствовали себя поэтами и писателями без всяких кавычек, приобщенными к удивительному миру творчества, искренне считая, что их «нетленки» принадлежат вечности.
Тогда я услышала первые рассказы Доронина, объединенные общим названием: «Миры Виктора Иванова». Они были ироничны и печальны, и уже в них герои легко перемещались во времени, убеждая читателей, что оно, время, едино и не делится на прошедшее, настоящее и будущее. Через сорок лет в романе «Остров» этот постулат автора достигнет своей вершины.
А первые книги Геннадия были вполне реалистичны. Я бы сказала, критически реалистичны. «Старый друг уезжает» и «Пятый десяток» можно назвать камертоном предперестроичного времени, где рефлексирующие герои пытаются вырваться из круга нравственной пустоты.
Закрытую рецензию на повесть «Старый друг уезжает» писал известный отечественный филолог Александр Жовтис. Его авторитет среди литераторов был непререкаемым. Хвалил он редко. Но прозу Доронина оценил щедро, сравнив ее с произведениями Ги де Мопассана, классика французской литературы. Возьму на себя смелость продолжить аналогии. Мне кажется, что по мироощущению первые книги Гены близи творчеству Александра Вампилова. Как интересно, как здорово – и тот, и другой родом из провинции. И как бы ни эстетствовала столица, а душа народа, его болевой центр – достояние и достоинство провинции.
В Уральске еще в середине 50-х годов окраины не были электрифицированы, про газ и говорить нечего; на весь город – три автобусных маршрута, три кинотеатра, телевидение заработало только в 1964-м… И наперекор миру материальному провинция рождала другой мир, где мудрости учила сама природа, где будили воображение причудливые очертания облаков и стремящиеся вдаль воды Урала, в которых отражались прибрежные заросли краснотала. И были книги, которые противопоставляли замкнутости и патриархальности быта иную жизнь, где жили люди, умеющие красиво говорить и совершать героические поступки. Вся таинственность этой, иной, жизни заключалась в особом построении слов и фраз. Эта особенность была притягательна и заразительна настолько, что однажды самому захотелось приручить слово и фразу, сделать их своей собственностью.
Отчетливо помню один наш разговор. Мы возвращались с работы в одном автобусе. Надо сказать, что долгие годы мы с Дорониным еще и соседствовали, – наши дома стояли друг против друга. Так вот, шагая от остановки, жаловались на заевшую текучку: журналистика – хоть тоже творчество и, в отличие от художественного, для нас – единственный источник заработка, но так хотелось чего-то другого, полета мысли и воображения, не связанного с выполнением пятилетних планов, борьбой за урожай и халатностью городских коммунальных служб. Гена внезапно остановился и сказал, как приговорил: «Я – писатель. Понимаешь, я – писатель!» Для человека, который терпеть не мог пафосности, подтрунивал над любой высокопарностью, это признание имело глубокое значение.
А с другой стороны, если бы Доронин не был журналистом, не увидели бы мы его телерепортажей и телеочерков, не прочитали бы в «Казахстанской правде» его фельетонов. Он, пожалуй, единственный фельетонист на ниве нынешней журналистики. Не было бы его публицистики, составившей книгу «Бершарал».
Эта книга, как и следующая – «Золоченое донышко», как и полсотня книг других авторов, издана народным музеем «Старый Уральскъ». Это уникальное место современного Уральска. Его создателем и хозяйкой была Наталья Сладкова, посвятившая жизнь сбережению памяти об исчезающей многовековой культуре родного края. К сожалению, год назад Натальи Акимовны не стало…
Как же надо любить наш маленький городок, гордиться его историей, чувствовать свою причастность к его бедам и болям, любить его людей, чтоб написать такие строки: «Я не устаю повторять: Уральск необыкновенный город… Может быть, еще не выветрился здесь воздух казачьей вольницы, может быть, легкая пушкинская тень все еще скользит по вековым стенам старинных особняков, может быть, действительно течет в наших местах чистейший Кастальский ключ, попьешь из него воды и – нет, не козленочком станешь, хуже – поэтом и будешь всю жизнь изводить себя и близких рифмами, этой сладкой отравой души. Нет, не знаю, в чем дело, но уверен, что в Уральске людей, из всех мук выбравших самую неизлечимую – муку творчества – больше, чем в любом другом известном мне городе».
Представляю, как Геннадий Доронин стал бы возражать, если б я назвала его историографом Уральска! А разве его очерки о литературном объединении, которое в 2000 году отметило 50-летие, о талантливой художнице Елене Кабановой, о сельском учителе из Рубежки и поэте Василии Безбородникове – не исторические хроники?..
В череде публицистических работ Доронина особое место занимает «Глагол прошедшего времени. Лирические записки о тех, кого не забуду». Это рассказ об областной типографии имени Габдуллы Тукая. Здесь всю жизнь проработала верстальщиком мама Гены – Галина Трофимовна. До конца дней своих (а прожила она почти девяносто лет) она сохранила ясность и остроту ума. Галина Трофимовна профессионалом была первоклассным. Долгие годы ее портрет находился на городской Доске почета.
Здесь, во дворе типографии, прошло доронинское детство. «Глагол прошедшего времени» – это и семейная хроника, и рассказ о великотерпении и жизнестойкости поколения наших родителей, на долю которых выпала и война, и разруха.
А еще мы обязаны Геннадию Николаевичу возвращением имени Валериана Правдухина, талантливого писателя, долгие годы жившего в нашей области. В год 70-летия правдухинского похода по Уралу, который он совершил вместе с Лидией Сейфуллиной, Алексеем Толстым, братом Василием, два телевизионщика – Доронин и Зузанов решили повторить его путь. Их поддержала тогда заместитель акима города, а ныне депутат Мажилиса Елена Тарасенко. Так появилась экспедиция «По следам Правдухина». Валериан Павлович после своего путешествия написал книгу «Вниз по Уралу», Геннадий Николаевич – серию очерков о состоянии нашей главной реки и ее поймы. Увы, по сравнению с роскошеством Горыныча и прилегающих к нему лугов времен Правдухина нынешнее состояние Урала просто плачевно.
Этой экспедицией заинтересовались оренбужцы, земляки писателя, признавшись: «Правдухина открыли нам уральцы». Сейчас на том месте, где когда-то находилась деревня, в которой родился Валериан Павлович, поставлен мемориальный камень. А в нашем городе создан Фонд Валериана Правдухина, на здании бывшего духовного училища, где прошли юношеские годы автора любимой всеми уральцами книги «Яик уходит в море», появилась памятная доска. При поддержке «Старого Уральска» филолог и краевед Николай Щербанов смог выпустить книгу «Неизданный Правдухин». А ежегодные экспедиции продолжаются и сейчас.
…Теперь вернемся к началу очерка, к заголовку. Почему «Сопротивление материализму»? В романе «Остров», выпущенном московским издательством «Алгоритм», один персонаж размышляет (цитирую по памяти): «Истмат – исторический материализм, диамат – диалектический материализм. А сопромат? Наверно, сопротивление материализму». Мне кажется, что этот роман – самое феерическое и самое мудрое на сегодняшний день творение Доронина. Диву даешься безудержности фантазий автора, соединившего в одном времени персонажей средневековья и начала 20-го века, Пушкина и Марину Мнишек, Никиту Савичева и Михаила Фрунзе.
Мне все время хотелось логически объяснить это смешенье времен. И это объяснение пришло. На телеканале «Спас» шел разговор о сотворении мира. Подобно тому, как Бог создал свет и тьму, землю и небо, Он создал и время. И оно – едино. Это человек для своего удобства поделил его на категории: прошедшее, настоящее, будущее. (Кстати, мой сын, когда ему было лет десять, вдруг заявил: «Ты знаешь, что настоящего времени нет?» – «Как так? – удивилась я. – А мы с тобой где же?» – «Мы с тобой просто во времени. Ведь вот я сказал какое-нибудь слово, и оно уже в прошлом. Ты взмахнула рукой, и этот взмах тоже в прошлом. А где же тогда настоящее?» Я стала что-то объяснять, но, похоже, мои доводы ребенка не удовлетворили). Читая «Остров», вспомнила наш диалог с сыном и поразилась одинаковости суждений двух мужчин – маленького и большого. И еще подумала, что разумом этого не сконструировать, категориями диамата не объяснить. Тут сплошное сопротивление материализму. Тут Божий промысел, Божье провидение, прямая связь творца с Творцом. Не напрасно же о сотворении шедевра говорят: «продиктовано свыше».
Люблю «Остров» за то, что главным действующим лицом романа является моя улица – Буянная, на которой я родилась и где прожила тридцать пять лет, и мой дом – с высоким каменным подклетом. Увы, как и типография имени Тукая, он остался только на страницах доронинского романа. Тем более благодарность моя безмерна!
С ума сойти! Генке – семьдесят! Признанный казахстанский писатель – Геннадий Доронин – отметил славный юбилей. Ему по-прежнему нужен Кастальский ключ вдохновения, ведь впереди – новые замыслы, новые книги. Только постарайся не болеть! И храни тебя Господь!
А закончат материал пусть слова самого юбиляра.
«Люблю наш славный город Уральск, чудесные речки – Урал, Чаган, Деркул… Всегда тоскую о них… Куда бы не заносила меня судьба, – и среди степных новостроек Астаны, и на берегах великих рек, и в горах Алатау, словом, везде и всегда мне не хватает моей родины…
Я все чаще думаю о прошлом, старею… Мне кажется, что в полувековой дали я не рассмотрел еще самого главного, самого нужного… Оно всегда было рядом со мной, но не открывалось… Откроется ли? Не берусь судить… Но, наверное, и за последней чертой, в невозвратной дали я буду скучать по тем временам, по моему провинциальному несравненному городу, по лучшей в мире реке – ее ярам и пескам, стремнинам и заводям, по самому воздуху этой любимой и потерянной земли…»