В документах указано, что Бикен Римова родилась 1 января, но в этот день отмечали свои дни рождения многие актрисы, некогда работавшие в Казахском государственном академическом театре драмы им. М. Ауэзова, – Хадиша Букеева, Шолпан Жандарбекова, Сабира Майканова, а, к примеру, датой рождения актрисы ТЮЗА им. Г. Мусрепова Амины Умурзаковой ее муж актер Камаси Умурзаков записал 8 марта (себе – 23 февраля).
Родом Бикен Римова из талдыкорганского Прибалхашья. После революции все имущество ее отца-бая было конфисковано, а сам он арестован. Чтобы избежать дальнейших преследований, семья переехала в Киргизию. Когда же начал строиться Балхашский медеплавильный завод, решено было вернуться на родину, тем более что отца наконец отпустили на волю. Однако здоровье у него было окончательно подорвано, и через несколько месяцев семья осиротела. От голодной смерти, как писала в своей книге будущая актриса, спасала помойка возле заводской столовой, а до это бывали даже моменты, когда ей приходилось заниматься попрошайничеством.
И все же мать, у которой она была единственной дочерью, смогла доучить ее до седьмого класса. Накопив немного денег, она отправила дочь в Алма-Ату, в учетно-кредитный техникум. Но когда Бикен увидела здесь Куляш и Канабека Байсеитовых, братьев Абдуллиных, то все наставления матери о том, что она должна стать бухгалтером, разом вылетели из головы. В театральном училище давно уже шли занятия, когда она решила бросить свой техникум.
В театральный живую бойкую девочку приняли без экзаменов. На третьем курсе она уже работала в театре, где и встретилась с драматургом Шахметом Хусаиновым, с которым прожила 25 счастливых лет. Когда они впервые увидели друг друга, ей было чуть за 20, ему – под 40. В своей книге актриса описывает эту встречу так. Отыграв в очередном спектакле, она направлялась за кулисы, когда столкнулась в узком проходе с неким человеком. На просьбу пропустить ее он ответил, что ему нужно поговорить с ней. Но диковатая девушка все-таки сумела обойти его. Когда она уходила из театра, он поджидал ее у выхода.
Устоять против Шахмета Хусаинова, который, по отзывам современников, был писаным красавцем, оказалось трудно. Тем более что он уже был известным драматургом, общавшимся с Ауэзовым, Мукановым, Мусреповым и Тажибаевым. Через несколько недель Хусаинов привел Бикен к себе домой.
Римова написала об этом всего в нескольких предложениях. И все же за скупыми строчками проглядывает большое чувство, которое она пронесла через всю жизнь. Она родила Хусаинову троих детей – двоих сыновей и дочь.
– Надо было больше, – сокрушалась актриса позже.
Матерью она была суровой и требовательной, нежной позволяла себе быть только с внуками. Старшего сына Кобея, едва он переступал порог ее квартиры, она неизменно отправляла мыть руки. И почтенный профессор, директор Института языкознания НАН РК, неловко помявшись под смеющимися взглядами гостей матери, покорно отправлялся в ванную. Дочери Сагатай до той поры, пока она не вышла замуж, не позволялось быть вне дома позже девяти вечера. Кстати, с ее замужеством связан случай, который в семье часто вспоминают.
Однажды за вечерним чаепитием Сагатай объявила, что встречается с молодым человеком – коллегой из Госплана и что она хотела бы познакомить его с родителями. Отец сразу стал расспрашивать, из какой семьи и роду-племени избранник его единственной дочери. Сагатай расхваливала парня: не пьет, не курит, в карты не играет… До этого молчавшая мать вдруг возмутилась: «Ты что, хочешь привести в дом тряпку? Что это за джигит, у которого нет ни одного недостатка?» Как потом выяснилось, Мурат Оспанов всеми этими недостатками, в пределах допустимого, обладал, но Бикен-апай полюбила его, как родного сына, конечно, не за это, а за его человеческую порядочность.
– Ее жизненным кредо была любовь – к мужу, к детям, вообще к людям, – рассказывает дочь Сагатай. – Взаимоотношения отца и матери – очень трепетные и бережные – для нас, их детей, были идеалом. Друг друга они называли не иначе как «мамасы» и «папасы» – мамуля и папуля. И все же, какой бы безмерной ни была эта любовь, театр превалировал, поэтому мы все, включая и отца, жили в режиме матери. А это – вечные гастроли. Их мог выдержать не каждый мужчина, но поскольку отец сам был творческим человеком, он эти вещи прекрасно понимал.
– Это было поздней осенью в конце пятидесятых, – вспоминает Кобей Хусаинов. – Я учился тогда в седьмом или восьмом классе. Отец, как обычно, разбудил меня утром часов в семь и ушел в другую комнату. Я умылся, оделся и уже пил на кухне чай, когда туда зашел отец. Он сказал, что мама заболела – у нее высокая температура, она всю ночь не спала и что он хочет отнести ей чашку горячего чая. Я зашел в спальню и увидел маму, лежащую под толстым шерстяным одеялом, с мокрым белым полотенцем на лбу. Лицо ее было бледным, глаза запали, по щекам стекали капельки пота. Увидев меня, она тихо спросила: «Ты позавтракал? Нашел в кастрюле баурсаки? В школу не опоздаешь?» Я сказал, чтобы она за меня не беспокоилась, поцеловал ее и вышел из спальни.
– Обычно она долго не болела, день-два и снова, как ни в чем не бывало, ходит на работу и занимается своими домашними делами. Может быть поэтому по дороге в школу я думал только о своих делах – надо было до начала урока переписать решение задачи, которую не успел закончить вчера, договориться с друзьями, куда пойдем вечером... После занятий мы с пацанами часа два погоняли в школьном дворе мяч, поболтали немного и только затем разошлись по домам.
Мама, перевязав голову платком и подпоясавшись старой пуховой шалью, копошилась на кухне. Бабушка, прищурив глаза, перебирала рис для плова и что-то бурчала себе под нос. Когда пришел отец и принес лекарства, она, не дав ему раздеться, сказала, что Бикен собирается вечером пойти на работу, хотя сама еле-еле двигается по дому. Отец потрогал ладонью лоб мамы и предложил ей лечь в постель. Она медленно развязала платок, запила теплой водой две-три таблетки и, искусственно улыбаясь, кокетливо посмотрела на отца: «Вот теперь я совсем здорова, вечером могу пойти на спектакль». «У тебя все еще сильный жар, ты вся дрожишь, как ты выйдешь на сцену?» – возмущался отец. Но мама настаивала на своем: «Я здорова, все будет хорошо, этой роли я давно добивалась, я чувствую себя нормально». Я тоже старался что-то сказать матери, но тут отец в несвойственной ему манере резко оборвал: «Либо – здоровье, либо – театр». Мать молча начала одевать на себя слой за слоем одежду, чтобы не замерзнуть в этот студеный ноябрьский день. Ко гда она направилась к выходу, отец, нежно поцеловав ее в лоб, сказал: «Кобей, твою мать от театра невозможно оторвать. Пусть идет. Ты будь рядом. Упадет – подними, будет трудно – помоги».
От нашего дома до театра было рукой подать – два квартала. Мама торопилась и все время говорила: «Кобей, не торопись. Подожди, давай отдохнем». В гримерной одышка у нее начала постепенно спадать. Она смотрела в зеркало, размеренно накладывала грим, подводила глаза жирным слоем туши, румянила щеки и на глазах преображалась. Через некоторое время это была уже не моя мать, а какой-то другой человек, живший уже в каком-то ином мире. Уходя на сцену, она ласково погладила меня по голове и, прошелестев широкой белой юбкой, скрылась за дверью. В театре меня все знали с детства, и поэтому, когда я прошел вслед за мамой за кулисы, на меня никто не обратил внимания.
Сцена кипела страстями. Громкие голоса. Резкие движения. Мать, только час назад изнемогавшая от усталости, вдруг изменилась: смеясь и плача, то взбиралась на какие-то нагромождения на сцене, то прыгала вниз, то кричала, то говорила шепотом... Я не верил своим глазам, суть этой метаморфозы тогда для меня была совершенно непонятна.
Когда мы с мамой вернулись из театра, отец нас ждал за накрытым для чая столом. В его взгляде был единственный вопрос: «Как ты?» Мать улыбнулась ему и, выпив чашку чая, пошла спать. У нее снова поднялась температура и даже под толстым одеялом начался сильный озноб. Отец сказал тогда: «Твоя мать такая, они, артисты, – особый народ».
Бикен Римова осталась вдовой в 49 лет. Депрессия после смерти мужа, по словам родных, была страшной, она словно лишилась опоры, без которой не могла жить. Выкарабкалась она благодаря работе: снялась вместе с Нурмуханом Жантуриным в фильме «Белая аруана», написала пьесу «Абай-Айгерим». Казалось бы, у нее вновь начался творческий подъем, но смерть младшего сына, 35-летнего Хасана, обликом точь-в-точь повторявшего отца, опять едва ее не подкосила. И вдруг она опять воспряла. Написала пьесу, собрала и издала четырехтомное собрание сочинений своего мужа, потом ее пригласили сниматься в фильме «Абай», затем – в «Перекресток»… Она и до этого была узнаваемой, а здесь вовсе не стало проходу от поклонников.
– Она любила сама покупать продукты, я был при ней вроде носильщика, но мне стыдно было ходить с ней на базар, – рассказывает сын Кобей Хусаинов. – «О-о! «Перекресток» идет», – раздавались вокруг возгласы. И каждый что-то нес ей в кулечке. Мясники же на вопрос «почем?» отвечали, что «для всех – триста тенге, для вас – двести». Возвращались мы с ней домой только на трамвае. Уговоры взять такси на нее не действовали. Она не была жадной, но смолоду познав голод и нищету, не любила тратить деньги на то, без чего можно обойтись. Бывали у нее и чисто актерские слабости. Если в трамвае на нее не обращали внимания, она своим характерным голосом задавала мне вопросы типа «Кобей, а чем ты будешь заниматься завтра?» И люди начинали оборачиваться.
Кстати говоря, ни один из ее детей не пошел по ее стопам. Не потому, что они этого не хотели. Безмерно любя свою профессию, Бикен Римова говорила:
– Не дай бог, чтобы мои дети познали вкус актерского хлеба.
Она считала, что стала актрисой после того, как сыграла Енлик. В этой роли актриса выходила на сцену 20 лет, постоянно искала в этом образе что-то свое и вот, когда она почувствовала, что у нее, кроме мастерства актера, появились зрелость и жизненный опыт, в ее жизни появилась «Жер ана» – «Материнское поле». Последней ее ролью стала Корлан в спектакле «Естайдын Корланы». У нее был полувековой опыт на сцене, но она, идя к зрителю в этой роли, так переживала и волновалась, словно это было у нее первый раз. Она боялась, что из-за возраста у ней не хватит сил сыграть Корлан, и когда в конце концов сделала это на высочайшем уровне, то сказала, что это была ее лебединая песня.
То мощное напряжение, с которым она работала в спектакле «Естайдын Корланы», подорвало ее силы – она слегла. Долго актриса не болела. Перед новым 2000 годом собиралась даже на новогодний вечер, который мэр города проводил для деятелей культуры. «Там, наверное, будут подарки», – заявила она с детской непосредственностью.
Кобей Хусаинов вспоминает:
– «Как же ты пойдешь, если еле-еле ходишь!» – возмутился я. – «Нет, я пройду, я не могу без общества, без артистической среды», – упорствовала мать. Мы с Булатом Атабаевым, который в тот день пришел навестить ее, уговорили вызвать врача. – «Если он разрешит, иди хоть на десять встреч», – сказал я ей тогда.
Хотя она нас вообще-то редко слушала – всегда поступала по-своему, здесь почему-то быстро согласилась. Врач же сказал, что состояние крайне тяжелое и что нужно немедленно ложиться в больницу. Сначала она несколько дней находилась в терапии, потом попала в реанимацию… и через три дня тихо ушла…
Галия ШИМЫРБАЕВА
