Хранитель эпической интонации

В выставочном зале терракотовые стены не просто фон – они будто держат тепло степи, в которой вырос и состоялся тот, кому посвящена экспозиция – Жамбыл Жабаев. В тяжелом халате, с рукой, чуть приподнятой, словно на паузе перед новой строкой нескончаемой песни. Это не парадный монумент. Это момент внутренней сосредоточенности. За спиной – фотопортреты, черно-белые, с тем же лицом, но в иной фактуре времени. Бронза и фотография вступают в диалог: документ и образ, история и ее художественный нерв.

Но не только выдающийся сказитель приковывает к себе взгляды зрителей. Свет направлен точно: он не льется, а высекает формы. В этом свете верблюды, вытянутые, почти условные, в прямом смысле движутся сквозь скользящий луч. Их шеи – не анатомия, а линия времени. Рядом – мальчик на быке, всадницы, фигуры кочевников, человек с домброй. Все в движении, даже если металл неподвижен. Скульптуры не иллюстрируют эпоху Жамбыла – они ее продолжают. В каждой пластике есть напряжение: как будто слово акына еще не сказано, но уже сгущается в воздухе.

– Бакытжан Абишев много лет был моим коллегой в Казахской национальной академии искусств имени Темирбека Жургенова, – рассказывает искусствовед Ольга Батурина. – До сих пор нам не хватает его улыбки, его спокойного взгляда на жизнь. Он был оптимистом, человеком жизнерадостным и открытым. Очень интересным собеседником. Интеллектуал, с которым было интересно беседовать на любую тему из мира искусства. В творчестве художника всегда проявляется его личность. Ценности и смыслы, важные для Абишева, – в каждой его скульптуре. Искусство для него – не про заурядное и повседневное, оно – про вечное и важное.

Бакытжан Абишев принадлежит к той редкой породе мастеров, для которых скульптура была не ремеслом, а формой служения. Он формировался в среде академической школы, где требовали точного знания анатомии, внутренней логики материала. Каждый изгиб, каж­дая складка одежды, каждый поворот головы проходили через школу строгого рисунка и пространственного мышления.

Сам Абишев десятилетиями работал с молодыми скульпторами, передавая не технику – мировоззрение. Его ученики сегодня живут в разных городах Казах­стана, создают монументы, мемориальные комплексы, камерную пластику. Через них продолжается линия, в которой национальная тема не стилизация, а внутренний стержень. Он учил не копировать этнографию, а чувствовать само время, не иллюстрировать историю, а врастать в нее.

Для Абишева монумент не означал масштаб ради масштаба. Он умел работать и в большой городской среде, и в камерном формате, где фигура помещается на ладони, но сохраняет эпическую интонацию. Автор не приукрашивает историю, он собирает ее в жесте, силуэте, изгибе спины лошади, расправленных крыльях птицы, застывшей на ладони девушки. Его почерк узнаваем: пластика, вытянутая вверх, легкая деформация ради выразительности, ощущение движения даже в статике. Это школа, где форма подчинена идее, но никогда не растворяется в лозунге.

И, выходя из зала, понимаешь: бронза может остыть, но память всегда согревает.