​Ему снились степные просторы

На лоне девственной природы

Хранитель Зоологического музея Санкт-Петербургского университета, посетив казахские степи, выпустил книгу «Путешествие на озеро Балхаш и в Семиреченскую область». В предисловии исследователь пишет: «Своеобразие среднеазиатской пустыни с ее стадами антилоп и куланов, дикая прелесть речных долин и необъятные камыши, порой оглашаемые пронзительным криком кабана, терзаемого тигром, – картины, которые рисовались воображению при представлении о Семиречье, манили на лоно девственной природы и окончательно побудили меня искать случая посетить эту страну».

В его описаниях встречаются, пожалуй, впервые передаются описания бед, причиняемых кочевникам джутом: «Необыкновенно суровая, снежная и продолжительная зима была причиной страшных бедствий. Лошади и бараны, живущие круглый год на подножном корму, гибли во множестве от недостатка корма. По дороге то и дело встречались трупы лошадей, наполовину объеденных волками. Волки стая­ми среди дня занимались этим делом, при нашем приближении они отбегали несколько в сторону и, переждав, возвращались к своему занятию. Черные жаворонки огромными стаями летали по дороге. Не раз встречались лошади, брошенные на дороге среди голой степи. Раздвинув ноги, понурив голову, стоят они по колено в снегу и ожидают смерти».

Пробираясь через камыши, путники встретили казахскую семью, занимавшуюся рыболовством. Из-за суровой зимы они потеряли весь скот и потому принуждены были остаться здесь на лето. Все имущество жатаков состояло из одной коровы, коша (палатки) и бедного домашнего скарба. Рыбу они ловили при помощи ставных сетей. Вообще, камыш по берегам Балхаша служил в зимнее время пристанищем казахам, что видно было по остаткам многочисленных зимовок.

Казахи с самой ранней весны откочевывали от озера в горы, и берега оставались совершенно необитаемыми. К тому же после суровой зимы у кочевников во множестве умирал скот, а оставшийся был изнурен до крайней степени. Но благодаря распорядительнос­ти одного бия, по словам автора, бывшего в 1876 году проводником у немецких путешественников Отто Финша и Альфреда Брема, скоро были доставлены порядочного качества лошади, верблюд и бараны.

О местном населении в книге пишется так: «Зимой они во множестве живут по берегам озера, и с появлением проталин, что по северному берегу случается в середине или конце марта, начинают откочевки в горы, где в течение лета находят хороший корм для скота».

Очень подробно путешественник рассказывает о кулинарных предпочтениях казахов. По его свидетельствам, молочные продукты и пшеница составляют главную их пищу. Из козьего, овечьего и коровьего молока приготовляется айран и кислый твердый сыр. Верблюжье молоко пьют с чаем. Коже составляет самое обыкновенное, повседневное блюдо. Для приготовления его зерна пшеницы толкутся вместе с водой в деревянных ступах, когда они таким образом несколько раздробятся и размякнут, их варят в котлах с большим количеством воды. В эту похлебку прибавляют айран или свежее молоко. Мука, добываемая у русских, употребляется на баурсак, представляющий из себя комочки теста, жаренные в бараньем сале.

Мясо едят только богатые люди. Поздней осенью, когда скот бывает очень жирен, казахи режут баранов и лошадей и приготовляют из них копченое мясо на зиму. Для этого слабо посоленные кус­ки его подвешивают под дымовым отверстием юрты. Любимым блюдом считается жирная часть под лошадиной гривой и казы – род колбасы, приготовленной из лошадиных ребер, вложенных в кишку. В бульон, получающийся при варении мяса, кладут раскрошенное тесто и овечий сыр. Такая лапша называется кеспе».

«Вечером, когда мы останавливались на ночлег, хозяин юрты резал барана или козленка, и целое общество гостей приходило поесть мяса и посмотреть на проезжих. Мне предлагалась обыкновенно голова и жирные, лучшие на вкус куски. Кости и вообще остатки раздавались женщинам, – рассказывает автор. А под занавес «петербургский таксыр», как его называли казахи, «принужден был довольствоваться пением серенад под аккомпанемент киргизской гитары в соседней юрте».

Упоминает Александр Никольский и о «высоком киргизском памятнике Кузи-Керпеш».

Поведали ему эту историю через переводчика, потому автор книги пересказывает совершенно фантас­тический сюжет: «Давным-давно жил влиятельный, богатый Кузи-Керпеш. Влюбившись в одну красавицу, он заручился согласием ее родителей на брак с ней и заплатил им богатый калым. На его несчастье молодой небогатый батыр пленил сердце красавицы, и она пользовалась его взаимностью. Смерть от руки влиятельного соперника поразила его в ту минуту, когда он мечтал о любимой женщине.

Убитая горем девушка, желая поставить могущественному соискателю ее руки невыполнимое условие брака и, тая, с другой стороны, печальную решимость, предложила ему построить в короткий срок высокий памятник. Невыполнимость условия заключалась главным образом в том, что камень приходилось брать из Арганатинских гор, т. е. верст за 60 от места постройки. Но велика была сила любви, и всякие трудности рушились перед этой могучей страстью.

Он собрал массу народа, расставил его непрерывной цепью от Арганатинских гор до места постройки. С рук на руки передавались камни, и в назначенный срок явился высокий памятник, далеко видимый в окрестностях. Но недолго продолжалось торжество. Непоколебимая красавица взошла на вершину пирамиды и на глазах народа и своего обожателя бросилась вниз. Полный отчаяния Кузи-Керпеш взобрался на тот же памятник и, ринувшись отсюда, покончил свою жизнь у окровавленного трупа своей возлюбленной».

И лес, и дол видений полны

Впрочем, главной целью экс­педиции было изучение флоры и фауны Прибалхашья. Поэтому в книге подробно описываются густые и высокие камышовые заросли, между которыми то и дело попадаются пресные озерца, принадлежавшие к системе озер устья реки. Из камыша доносилось трещанье дроздовидной камышевки и крики кукушки, на песке и в грязи близ воды то и дело встречались следы кабанов, во множестве живших в этих местах.

Когда отряд подошел к Лепсы, лагерь разбили на ее берегу, на вершине песчаной горы, верстах в 10 от устья. Не лишенный писательского дара исследователь так описывает увиденное: «Отсюда как на ладони представляются окрестности реки, прелестный вид которых кажется даже очаровательным после однооб­разия желтого колорита песчаной пустыни. Растение черноземных степей – ковыль – густо покрывает эту песчаную горку. Степной ветер клонит его седые головки, и они, блистая своими длинными развевающимися волосками, мило серебрятся вокруг нашей палатки. Внизу сквозь густой лес, по временам скрываясь в его зелени, протекает мутная, быстрая Лепса. Далеко-далеко узкой зеленой лентой среди песчаных холмов тянется этот лес вдоль ее берегов».

Местами среди зелени встречались желтые камышовые постройки казахских зимовок. Порой, озираясь, из чащи выглядывали трусливая морда волка и темная фигура кабана, окруженного поросятами... Может быть, из-за быстрого течения Лепсы и недос­татка болот река не оживлялась водоплавающими и голенастыми птицами, из которых замечены были несколько уток, чаек, бакланов, кулик, сорока и выпь, кричавшая ночью в камыше. На песчаном холме находились многочисленные норы тушканчиков и ежей, которые затем были пойманы в капканы. Лес состоял главным образом из тала и джиды, свежие цветы которой издавали приятный медовый запах. Местами, возвышаясь над лесом, виднелись отдельные темные стволы туранги.

Птичье население уремы было немногочисленно. Чаще встречались сороки и черные вороны, пеночки, временами можно было слышать крик фазана и воркованье горлиц. Комары, кишевшие среди зелени, мешали натуралисту всем этим насладиться.

На глинистой почве близ леса сохранились заброшенные арыки, свидетельствовавшие о бывшем здесь когда-то земледельческом населении. Вероятно, предполагает автор, это были казахи, которые с обмелением Лепсы и обсыханием озера бросили эти земли.

Одной из причин обмеления семиреченских рек исследователь называет вырубку лесов: «В низовьях Или можно видеть много киргизских пахотных земель, брошенных потому, что исчезла возможность выводить арыками воду из реки. Такое значение этого водяного вопроса требует прежде всего серьезного научного исследования и энергичных правительственных мер. На явления меления рек и ручьев, изменения климата много свету могли бы пролить точные, разносторонние и продолжительные метеорологические наблюдения».

Кабана путешественник называет самым обыкновенным зверем речной долины, их особенно много в Камау, где по ночам звери приходят на пашни казахов. Здесь довольно обыкновенны и тигры. Автор приводит такой рассказ. Местный чабан заметил огромного старого кабана, который медленно пятился к нему задом. В нескольких шагах от этого зверя, припав к земле, сидел в камыше тигр, уставивший на него свой блестящий взор. Чабан забился в камышовый загон для баранов, но кабан, пятясь, наполовину зашел в узкое отверстие изгороди. Тогда он, недолго думая, ударил ножом зверя, который, считая удар происходящим от тигра, бросился на последнего, пропорол ему живот и скоро упал сам от собственной раны. И тигр, и кабан были мертвы.

Всякий раз, как приходилось ночевать в зарослях, путники разбивали палатку на возвышающемся песчаном холме, и кочевники, опасаясь тигров, поджигали камыш, который благодаря сухим прошлогодним стеблям разгорался в огромный костер. Пламя его привлекало массу комаров и других насекомых, ночных птиц и летучих мышей. Кроме полосатых зверей в речной долине обыкновенны были косули, волки, лисы и камышовые кошки. Казахи ловили кошек во множестве и продавали шкуры по 10 копеек.

Птичье население леса, пишет исследователь, неразнообразно. Всюду, где есть джида и камыш, во множестве жили фазаны. Главной пищей для них служили ягоды джиды, барбариса, ежевики и частью жуки. Осенью, когда поспевает ягода, они держались на деревьях, и подстрелить этих птиц сколько угодно ничего не стоило. Рано утром фазаны приходили к реке на водопой и, будучи застигнуты здесь, быстро убегали в чащу. Зимой казахи ловили их силками или били палками, догоняя на лошадях. Кроме этих птиц в лесу обыкновенны были горлицы, витютени (Columba casiotis), несколько видов мелких соколов, славок, пеночек, желчная овсянка и соловей.

В долине Или

Исследовал Александр Никольский и вопрос водного сообщения по Или. По его словам, проект перевозки по этой своенравной реке войск и клади возник давно. Предполагалось провести колесный путь от южного пункта, до которого в течение всего судоходного сезона могут ходить иртышские пароходы, от станицы Семиярской до Бертысской пристани на Балхаше. Отсюда рассчитывали устроить пароходное сообщение по Или до выселка Илийского и даже выше.

Для этого на небольшом винтовом пароходе в 1883 году осуществили пробное плавание. Пароход при осадке в три с половиной фута отправился из Илийского выселка вниз в конце августа, когда вода уже несколько спала. В пути он часто садился на мель. Мель на баре не позволила ему войти в озеро Балхаш.

На обратном пути, когда фарватер был уже известен, препятствий встретилось меньше, и пароход садился на мель реже. Плавание показало, что пароход может идти далеко выше Илийского выселка и даже до самой Кульджи. Неудобства для пароходного сообщения составляли мели, которые меняют свое положение из-за изменчивого течения реки. Движение парусных или вообще непаровых судов затрудняется быстрым течением и неудобствами для лямочников. Непролазные лесные чащи в низовьях замедляли движение бурлаков, а мокрые камыши верст на 15 от озера делали продвижение почти невозможным.

Стало ясно, что пароходное сообщение по Или возможно, и только малая глубина на баре мешает пароходам выходить и входить в озеро. Расчистка бара не стоила бы, вероятно, больших затрат, но большое количество глины и песка, которые река несет с собой, углубленное место могло быстро засорить. Решением вопроса о паровом сообщении стало бы наличие пароходов с двух сторон: одного на озере, другого на реке, с перегрузкой на баре. В этом случае речной пароход мог быть плоскодонным, колесным, приспособленным к мелкой воде, пароход же, предназначенный для озера, должен быть килевым, винтовым, способным выносить большие бури и волнение.

20 августа, совершив огромный переход, экспедиция добралась до Илийского выселка, откуда 3 сентября путешественники направились в Верный. Дорога шла все того же характера – степью, по которой местами встречались пашни. Длинные обозы переселенцев попадались на пути. Новоселы из разных губерний России тянулись в уезды Семиреченской области, по дороге они питались милостыней, приберегая последние гроши на первое обзаведение.

По признанию автора, не слишком веселые и не новые мысли ему навевало это движение земледельцев в страну кочевников.

9 месяцев острого странничес­кого существования, полного лихорадочной деятельности и физических невзгод, напишет путешественник, как миг пролетели в его жизни: «И здесь, в Петербурге, при виде лощеной поэзии скверов, где идеалом красоты считаются стриженые деревья и забитые дупла, где заботливо изгоняется всякая птица, дерзнувшая своим присутствием оживить картиночную природу сада, мне вспоминается непроходимый, девственный лес Или, крики фазанов и гуканье косуль, длинные ряды белых пеликанов, безграничная степь и стройные фигуры антилоп…»