«Казахстанская правда» начинает новую рубрику «Дело № 1...». Она о людях, известных и не совсем, всех тех, кто пережил, выжил или нет, всех, кого коснулся морозным инеем холод репрессий

Газету не случайно называют черновиком истории. Если Интернет мимолетен и фрагментарен, и даже свои статьи, написанные 5–10 лет назад, найти во Всемирной сети уже практически невозможно, то газетные подшивки бережно сохраняют «дыхание истории», фиксируя события, факты, отражая смену эпох и настроения общества.

В истории нашего народа есть страницы трагические, полные боли, даже читать их нелегко. А люди в этой рельности жили. Сложно найти человека на пост­советском пространстве, рода которого не коснулись репрессии, раскулачивание, голодомор. И потому эти темы являются мощным триггером, задевают и волнуют всех. Генетическая память помнит все страхи предков.

Самых лучших и талантливых, самых сильных бросили под жернова репрессий, система перемолола, искалечила миллионы судеб. Это истина, это история, от которой никуда не деться. Но очень важно теперь не уйти в плоскость только осуждения, не поддаться злости, которая по-человечески понятна. Но и злость, и осуждение – эмоции разрушительные, созидательного в них нет. А значит, нужно знать, изучать, извлекать уроки, но не занимать позицию критика в «белом пальто». Нас там не было, мы не жили так, как они, когда сознанием руководит страх, а каждый день может стать последним. В критические моменты сознанием нередко руководят инстинкты. И самый сильный из всех – инстинкт выживания.

Не поэтому ли вчерашние друзья переходили на другую сторону улицы, завидев тех, у кого забрали отца, мужа, сына, дочь, жену? Не потому ли писали доносы, клеветали? Никоим образом не пытаясь обелить ни одну из сторон, мы приглашаем вместе узнать больше, увидеть глубже, понять шире.

«Казахстанская правда» начинает новую рубрику «Дело №...». Она о людях, известных и не совсем, всех тех, кто пережил, выжил или нет, всех, кого коснулся морозным инеем холод репрессий.

Сегодня представляем вашему вниманию наиболее интересные фрагменты статьи, опубликованной 8 июня 1991 года под говорящим названием «Прости, Господи, люди твоя. Покаяние бывшего чекиста», журналиста П. Витвицкого.

«Дряхлый, без единого зуба старик, он тем не менее еще довольно проворно поднялся по ступеням на второй этаж.

– Бурнашов я, Ипполит Илларионович, – представился гость, войдя в приемную газеты. – Умирать время подошло. Не сегодня, завтра, чувствую, это случится. Добрался до вас, чтобы перед миром покаяться. За тяжелый грех, который, было такое время, на свою душу принял.

Устроившись в кресле, он раскрыл папку с бумагами, порылся там, а когда нашел то, что искал, сказал: «Прочтите, что здесь написано. Внимательно, пожалуйста. В этой бумаге и таится тот самый грех, который точит мою душу больше полувека, если годы сосчитать…»

В документе сообщалось, что Вальков Иван Васильевич, 1872 года рождения, 13 ноября 1937 года арестован НКВД по обвинению в систематической контрреволюционной деятельности, выражавшейся в агитации против коллективизации на селе, распространении слухов о скорой войне с Японией, высказывании о готовности встать на ее стороне с оружием в руках против коммунистов и советской власти.

Далее следовало, что особой тройкой НКВД Вальков был расстрелян.

Заметив, что я дочитал бумагу до конца и невольно задумался, Бурнашов заявил: «Это моя работа! Это я спровадил человека на тот свет! Теперь горько каюсь, что так подло поступил. Не могу себе места найти, особенно сейчас, когда у края могилы стою… Подумал, если уж каяться, то перед всем миром. Пусть узнают люди, что творилось когда-то на этой грешной земле».

…На работу в НКВД Ипполит Бурнашов пришел вскоре после убийства С. М. Кирова. Не с улицы, конечно. Комсомолец, и довольно активный, он особенно проявил себя, когда коллективизация проводилась. Тут Ипполит где надо и не надо совал свой нос. Первым кидался у людей барахло отнимать, когда оно конфискации подлежало. До зернышка выметал хлеб у своих же сельчан, когда по тем или иным причинам хлебозаготовки в районе срывались. Безжалостным был Ипполит к людям, никого не жалел, ничего не щадил.

Так что для органов НКВД Бурнашов сущей находкой был. Но первое время у него не заладилось. Не умел как следует с агентурой работать. На бумаге осведомителей числилось вроде немало, а толку от них никакого. Не доносили они ему ничего, точно в округе, которую он обслуживал, врагов народа не стало.

Однако директивы о другом информировали. На Алтае в то время что ни месяц – контрреволюционные, диверсионные и террористические организации вскрывались, а что касается антисоветчиков, то их пачками брали. Он же, Бурнашов, пока никого не посадил, а значит революционную бдительность притупил. В этом больше всего и упрекали его вышестоящие начальники.

Тогда сообразительный Ипполит избрал другой, доселе ему неизвестный, но, прямо скажем, коварный путь. Он стал набирать осведомителей из числа тех, о ком тюрьма «плакала». А таких в то время из-за вечной нужды было немало. Попадается, скажем, человек с ведром фуража или охапкой сена для личной скотины – ясное дело, сидеть ему в тюрьме, и не каких-то там год-два, а все десять, как того требует еще никого не пощадивший закон от 7 августа 1932 года.

В таких случаях как бы на выручку обреченному приходил Бурнашов. «Могу спасти, дурья твоя башка, – говорил он падшему духом человеку, – если обязательно подпишешь, что будешь органам НКВД помогать». И люди, куда деваться, соглашались...

После такого разговора у человека не было выхода. Как ни крути, своя рубашка ближе к телу. А чтобы она всегда была при нем, он и собирал на окружающих его селян всякую ересь, причем чаще всего по подсказке самого Бурнашова…

Спрашиваю: «Как я понял, на слесаря Валькова тоже подобным образом были собраны доносы?»

– От начала и до конца, – ничуть не смущаясь бойко отвечает бывший особоуполномоченный. – Не мог же в самом деле старик, которому в год ареста 65 лет минуло, трепать языком, что в случае войны с Японией он выступит с оружием в руках на ее стороне. Все это записал агент с моих слов, чтобы усилить вину намечавшегося к аресту человека…

Спрашиваю: «И вас никогда не мучила совесть после столь очевидной фальсификации дела?»

– В то далекое время не мучила. Молодым и неопытным я был в жизни, – стал оправдываться Бурнашов. – Теперь, как я сказал выше, эта самая совесть и не дает мне покоя.

– Почему был выбран Вальков, а не кто-то другой?

– Полагаю, вы заметили, читая материалы, посвященные этой тематике, что все аресты или подавляющее их число, которые совершались в тридцатые и последующие годы, чаще всего касались интеллектуалов или людей, пользующихся особым уважением у сельчан или горожан. Это считалось на нашем языке «важную птицу поймать». Вот и охотились за такими «птичками», негласно соревнуясь, кому достанется та, что наибольший вес в обществе имеет. Что касается Валькова, то человек он был известный не только в своем селе. Его по всему району знали. Первоклассный кузнец, он, сказывали, подковать блоху был горазд. За это уважали его. Сам видел, как, встречаясь с ним, люди картузы в его честь снимали, кланялись чуть ли не до пояса. Поэтому арест Валькова был как взрыв пороховой бочки на селе. На какое-то время на сельчан даже оторопь напала. Что касается меня, то я Богом в глазах окружающих выглядел. Каждый норовил в мой адрес комплимент высказать. Видел, дрожат люди при встрече со мной, потому и унижают себя.

Бурнашова затем перевели на другое место работы в Казахстан. Он не думал, что Валькова могут расстрелять. Дело доводил уже другой человек.

В Казахстане Бурнашов тоже сажал безвинных.

– Был и здесь такой грех, – вспоминает он. – Четырем мужикам припаял срок по той же проклятой пятьдесят восьмой. Но их не расстреляли. Это я точно знаю.

Запомнился один немец – Христианом звали. Как он плакал, бедняга, когда ему постановление об аресте объявлял. «Не губите, – просил, – не губите меня! Я честный человек, и весь род мой честен...» Не верите, жалко его стало, только ничего поделать уже не мог. Постановление утвердил начальник УВД облас­ти, а санкцию на арест дал областной прокурор.

Когда вспоминаю 30-е и 40-е годы, что творилось тогда в стране, то, не поверите, мороз по коже дерет. Мне кажется, что люди, работавшие в то время в системе НКВД, а затем в КГБ, все до единого были ума лишены... Помню директивы, конвейером поступавшие из Москвы за подписью Берии, но чаще всего за подписью его заместителей – Чернышева, Круглова, Обручникова, в которых содержалось одно требование: сажайте, сажайте, сажайте! Как можно больше!

И сажали не только таких, как Вальков, но и самих себя. Помнится, в том же Алтайском крае «тройки» НКВД чуть ли не каждую неделю менялись. И все потому, что их тоже разоблачали как якобы врагов народа и не раздумывая пускали в расход. В Казахстане такая же картина наблюдалась.

Как тут не вспомнить некоего Сукина, учителя НВП, написавшего донос на Темирбека Жургенова и поклявшегося, что он его склонял к шпионажу в пользу Японии! Или судьбу историка Ермахана Бекмаханова, на которого не просто написали донос, но и устроили судилище его же коллеги, а учитель из Москвы Анна Панкратова потом хлопотала об его освобождении.

Эти страницы летописи написа­ны горем, в них словно раскаленным железом выжжены как примеры предательств, подлости, так и преданности, настоящей любви. И каждое дело – огромный урок, как можно остаться человеком или оскотиниться.

Подготовила Зарина Москау