Как Цифровой кодекс защищает человека в онлайн-мире

– Екатерина Васильевна, мы встречаемся в знаковые дни: 1 июля вступила в силу новая Конституция Казахстана, где впервые на высшем уровне закреплено право на защиту персональных данных, а 12 июля – Цифровой кодекс. Если перевести эти события с юридического языка на человеческий, что они означают для нашего общества?

– Конституционная норма о защите персональных данных и Цифровой кодекс – это правовой фундамент цифрового государства, о котором неоднократно говорил Глава государства в стратегических документах и выступлениях. Цифровая трансформация дает нам уникальный исторический шанс. Аналоговая система государства и общественных институтов складывалась десятилетиями. Вместе с ней накапливались бюрократические барьеры, неравенство доступа, непрозрачные процедуры и другие ошибки, которые сегодня очень сложно и дорого исправлять.

Цифровое государство мы во многом создаем здесь и сейчас. Именно поэтому нам необходим правовой фундамент, который позволит не переносить старые недостатки в новую среду, а сразу правильно выстраивать государственные процессы. Им стала новая Конституция, где впервые цифровые права обозначены как права конституционного уровня.

Более конкретно правовую архитектуру цифровой среды определяет Цифровой кодекс. Его предмет регулирования – общественные отношения в цифровой среде.

– Правильно ли я понимаю, что для реализации норм Конституции и Цифрового кодекса потребуется доработка отраслевого законодательства? Что уже успели изменить?

– Да, Конституция и кодекс задают верхнеуровневые правила, а конкретные механизмы закрепляются в отрас­левых законах и подзаконных актах. До вступления в силу основных норм мы уже подготовили большой блок изменений в законодательство о персональных данных. Его задача – перейти от формального контроля к риск-ориен­тированной и превентивной модели. Вводится классификация операторов персональных данных. Требования будут зависеть не только от объема данных, но и от их чувст­вительности. Крупными признаются­ операторы, работающие с данными 500 тысяч и более человек. Повышенные требования также распространяются на тех, кто обрабатывает био­метрию, сведения, составляющие тайну, и другие чувствительные категории.

Формируются реестр крупных операторов для превентивного контроля рисков и реестр скомпрометированных данных, где человек сможет узнать об утечке и своевременно принять меры. Меняется сама архитектура защиты: идентификаторы отделяются от основной информации о человеке, а особая защита сосредоточивается на ключах и связях между массивами данных. Одно­временно усиливаются контроль доступа и журналирование. Человек должен понимать, кто, когда и на каком основании обращался к его данным.

Эту логику продолжает и предусмот­ренное кодексом цифровое пространство гражданина – своего рода цифровое порт­моне, где будут храниться документы, цифровые следы юридически значимых действий и сведения об обращениях к данным.

Это и есть практические механизмы реализации конституционного права человека на защиту персональных данных.

– В цифровом государстве данные становятся не только предметом защиты, но и главным ресурсом. Как Цифровой кодекс меняет правила игры в этой сфере? И как позиционирование данных как ресурса сочетается с защитой персональных данных человека?

– Кодекс впервые создает правовую рамку для экономики данных. Он зак­репляет возможность формирования дата-продуктов и их введения в законный оборот, а также предусматривает создание специальных площадок, через которые будет предоставляться доступ к данным и результатам их обработки. Уже готова необходимая подзаконная база, появляются первые проекты в сфере медицинских и статистических данных.

Но речь идет не об отчуждении персональных данных человека, а о законном обороте обезличенных данных и произ­водных цифровых продуктов. Кодекс проводит принципиальную границу: персональные данные – это личное неимущественное благо, поэтому экономическая модель может строиться не вокруг их продажи, а вокруг законного и управляемого доступа.

И здесь со временем возникнет более широкий вопрос. Платформы получают значительную экономическую ценность из цифровых следов человека: его поведенческих моделей, интересов, предпочтений, внимания, маршрутов и истории взаимодействия с сервисами.

Человек не должен превращаться только в источник этой ценности. Поэтому в будущем мы сможем говорить об экономике управляемого доступа к данным и более справедливом распределении ценности, которая создается в цифровой среде.

– Есть мнение, что «цифра» преодолевает расстояния и барьеры. Что предлагает Цифровой кодекс, чтобы в цифровом государстве было меньше неравенства и больше инклюзии?

– Государственные услуги, образование, правовая защита и экономические возможности должны быть одинаково доступны и жителю мегаполиса, и человеку в отдаленном ауле, и гражданину с особыми потребностями. Именно поэтому доступность должна быть не дополнительной опцией, а обязательным требованием к архитектуре цифрового государства.

Такой подход заложен в Цифровом кодексе. Инклюзивность закрепляется как один из базовых принципов цифровой среды и как право человека в отдельной главе. Требования доступности распространяются и на цифровые объекты – они должны проектироваться так, чтобы ими могли пользоваться люди независимо от места проживания, возраста, состояния здоровья и уровня цифровых навыков.

– Неотъемлемым условием построе­ния цифрового государства является максимальный отказ от бумажных процедур. Обеспечит ли «цифра» ту же достоверность и безопас­ность, которые сегодня ассоциируются с бумажными отношениями?

– Мы действительно раньше больше доверяли печатям, нотариусам и личному присутствию, чем цифровым механизмам. Но удобство цифровых решений все чаще побеждает. Цифровой кодекс не просто заменяет бумагу цифрой, а создает новую систему доверия с разными уровнями защиты.

Важно различать электронный и цифровой документ. Электронный документ создается и хранится в электронной форме, а его подлинность подтверж­дается электронной цифровой подписью.

Цифровой документ формируется системой в момент предъявления на основе актуальных эталонных данных национальных регистров. Например, цифровое удостоверение – не фотография документа, а сведения непосредственно из государственного источника. Электронный документ существует самостоя­тельно и может храниться, цифровой подтверждает актуальные сведения на момент предъявления. Кодекс усиливает­ защиту электронной цифровой подписи. Человек должен понимать, какой документ он подписывает, а применение подписи должно подтверждать его
реальное волеизъявление.

Для действий, которые не требуют усиленной формы волеизъявления, могут использоваться более простые цифровые подтверждения – код, СМС или другие предусмотренные системой способы. Но чем серьезнее юридические последствия, тем выше должен быть уровень защиты.

Смарт-контракт также не означает передачу всех решений алгоритму. Он автоматически исполняет заранее сог­ласованные условия, но эти условия должны быть понятны сторонам, а окончательное решение по спору остается за человеком. При этом человек сохраняет право подтвердить личность офлайн, если обязательная цифровая идентификация прямо не установлена законом.

Это же касается и биометрии. Она не может произвольно становиться единственным способом доступа к частным услугам или объектам. Например, человека нельзя обязать открывать подъезд только с помощью лица, не предоставив обычный ключ, карту или другой способ доступа.
Таким образом, кодекс не отказывается­ от доверия и безопаснос­ти, а меняет их основу. Вместо печати и физического присутствия используются достоверные государственные данные, защищенная цифровая подпись и обязательное подтверждение воли человека.

– Цифровая среда анонимна, транс­гранична и стремительна, а все большую роль в ней играют алгоритмы. Как в таких условиях обеспечить принцип «Закон и Порядок» и реальную исполнимость норм Цифрового кодекса?

– Правоприменение в цифровой среде объективно сложнее. Но появляются и современные инструменты его обеспечения. Долгое время цифровая среда развивалась как территория практически абсолютной свободы. Сегодня общество пожинает последствия этого романтического периода. Анонимность размыла личную ответственность, транс­граничность позволила уходить из-под национальной юрисдикции, а алгоритмы глобальных платформ стали самостоятельно формировать информационную повестку. При этом технологии часто развивались быстрее систем безопасности.

Государство не может оставаться пассивным наблюдателем в пространстве, где граждане проводят значительную часть жизни. Принцип «Закон и Порядок» должен одинаково действовать и в физическом, и в цифровом мире.

Для этого необходимы два условия.

Первое – технологический и правовой суверенитет. Речь не об изоляции, а о способности государства обеспечивать действие собственных законов. В критически важных отраслях мы не можем полностью зависеть от иностранных решений. Нужны собственные компетенции, инфраструктура и механизмы, позволяющие требовать соблюдения нашего законодательства от всех участников цифровой среды.

Второе – неотвратимость ответственности. Для этого необходимы надежное установление личности, цифровая криминалистика, фиксация электронных доказательств и эффективное расследование правонарушений.

Цифровой кодекс создает такую правовую архитектуру. Он усиливает требования к идентификации, защите информации, цифровым и электронным документам, электронной подписи. Это позволяет достоверно установить, кто и когда совершил юридически значимое действие и не были ли изменены данные.

Одновременно появился отдельный закон о кибербезопасности. Теперь это не узкая техническая функция, а самос­тоятельное направление государственной политики, включающее защиту критически важных цифровых объектов, предупреждение и расследование инцидентов, развитие отечественных технологий и подготовку специалистов.

Кодекс и закон о кибербезопасности формируют единую систему реализации принципа «Закон и Порядок». Ее эффективность будет зависеть от того, насколько правовые нормы будут подкреплены собственной технологической базой, современной защитой и неотвратимостью ответственности.

– Сегодня большая часть нашего взаимодействия в цифровом мире происходит на иностранных платформах. Как нам удастся обеспечить безусловное соблюдение этих правил глобальными IT-гигантами и трансграничными корпорациями?

– Когда гражданин оставляет данные на иностранной платформе, национальное законодательство часто невозможно применить напрямую. Фактически его защищают правила самой платформы и пользовательское соглашение, которое он, как правило, даже не читает.

Именно поэтому решения в отношении внешних сервисов иногда выра­жаются в прямых запретах – их проще администрировать.

Например, вместо запрета социальных сетей для детей младше 16 лет платформы предлагают детские аккаунты, которые распознают ребенка и ограничивают недетский контент. Такой подход эффективнее запрета, но остается вопрос, как обеспечить исполнение требований платформами, не имеющими полноценной субъектности в Казахстане?

У многих крупных платформ нет юридических лиц в Казахстане, они работают через представителей. Поэтому нам еще предстоит искать действенные механизмы.

Есть и другая сторона проблемы – положение отечественного рынка. При введении новых регуляторных требований казахстанские платформы сразу оказы­ваются в менее выгодном положении, чем трансграничные решения. Они несут расходы на соблюдение национального законодательства, тогда как иностранные игроки могут фактически оставаться вне его действия. Этого нельзя допускать с точки зрения сохранения технологичес­кого суверенитета.

Поэтому кодекс создает правовые основания для приоритетного развития доверенных и безопасных цифровых решений, в том числе отечественных. Это позволяет государству поддерживать собственные разработки и одновременно предъявлять к ним повышенные требования по безопасности и надежности.

– В завершение, как всегда, о будущем. Какие ближайшие задачи сегодня стоят перед законодателем, регулятором и научным сообществом? Каких новых компетенций и подходов потребует этот процесс?

– Следующий этап – привести регулирование здравоохранения, образования, транспорта, строительства, финансов и социальной сферы в соответствие с платформенной моделью цифрового государства и положениями кодекса.

Еще одно направление – дальнейшее регулирование платформ и цифровых рынков. Несмотря на рыночный характер этой темы, она касается каждого человека как потребителя, клиента или работника.

Наша зависимость от платформенных решений растет с каждым днем. Мы уже забыли, как вызвать такси без приложения, привыкли к доставкам и маркетплейсам. Но насколько защищен человек в таких отношениях? Соблю­дается ли публичный интерес, который мы традиционно связывали с деятельностью государства, но который Цифровой кодекс распространяет и на крупные цифровые объекты?

На цифровых рынках иначе форми­руются доминирование, монополизация и конкурентные преимущества. Эти особенности необходимо учитывать уже сейчас.

Что касается компетенций, в будущем цифровом регулировании ключевую роль будут играть не только знания о технологии. Когда регулирование становится технологически нейтральным – а этого нам уже удалось добиться в кодексе, – законодатель не должен каждый раз описывать конкретные программы или технические решения. Его задача – увидеть, какие общественные отношения возникают вокруг технологии, какие риски она создает, какие права затрагивает и какие последствия производит для человека.

Поэтому в законотворческом процессе будет расти значение социально-правовой экспертизы и оценки регуляторного воздействия на общественные отношения. Понадобятся и глубокие отраслевые знания. Но особенно важны они будут не столько на этапе регулирования, сколько на стадии цифровой трансформации самих отраслей и практического внедрения технологий.

Кроме того, на новый уровень выйдут прогнозирование, правовое проектирование и правовой эксперимент. В этом отношении большие ожидания связаны с развитием города Алатау и его нормативной базы в специальном правовом режиме, закрепленном на уровне конституционного закона. Модели регулирования, которые удастся успешно реализовать в городе, впоследствии смогут стать основой для развития законодательства общей юрисдикции, в том числе Цифрового кодекса. При этом конституционный закон о статусе Алатау был согласован с положениями Цифрового кодекса еще на этапе разработки.

Резюмируя, хочу сказать, что сейчас цифровое право становится одним из самых быстрорастущих направлений. Ему нужны будут специалисты, способные видеть за технологией человека, общество и последствия для них.