Поговори со мною, папа!
Галия ШИМЫРБАЕВА
Побывавшая недавно в Алматы с курсом лекций известный российский детский психоаналитик и психотерапевт, автор монографии "Руководство по предупреждению насилия над детьми" Нина Асанова (на фото) рассказывает, чем чревато пренебрежение к собственным детям.
– У меня в терапии был мальчик, который украл из отцовского сейфа полторы тысячи евро. Отец был в таком шоке, что избил сына. "Мы покупаем ему все по первому требованию, он ни в чем не нуждается", – заявили оба родителя, придя ко мне. Сын же на мой вопрос, кем он хочет быть, когда вырастет, ответил, что только не успешным бизнесменом, как папа! Лучше – бомжом или террористом. Когда я ему сказала, что бомжи – это люди, которым негде жить, у них нет папы и мамы, он только пожал плечами.
Потом, когда мы стали разбираться в истоках проблемы, то выяснилось, что родители в разводе, но сын этого не знает. Ему говорят, что папа якобы уезжает по работе, а на самом деле тот живет в другой квартире. В свои почти восемь Матвей (так его зовут) уверен, что его купили в магазине. У него были какие-то фантазии, они заполняли собой реальность, которую он не знает.
"Ты, наверно, хотел купить себе братика или сестренку?" – высказала я предположение, пытаясь узнать, с какой целью он воровал деньги у отца. "Нет, мне они не нужны. Я купил то, что хотел – жвачку и конфеты, и раздал ребятам деньги", – ответил Матвей.
Мы с его мамой встречались за два месяца до кражи. Тогда он совершил воровство на даче и в школе. Когда я с мальчиком разговаривала первый раз, то оказалось, что у него нет элементарных сведений о себе. Он, например, не знал, чем отличается мальчик от девочки. Такое глубокое незнание обычно отличает детей-сирот. А тут – ребенок, который воспитывается в благополучной семье, где отец никогда от него не отказывался. Потом он все же сказал, что девочки носят платьица, а мальчики – костюмы. Но самое главное отличие – девочки глупые, а мальчики умные. Это, видимо, как-то связано с идентификацией мамы и папы.
Когда я попросила нарисовать мальчика и девочку, то они у него получились бесполыми. То есть половая, личная и человеческая идентичности у него не определены. За полтора часа от него невозможно было добиться, зачем ребенку нужна мама. "Ну чтоб была", – слышала я примитивный ответ. У мальчика существовало очень много пустых пространств в душе. Поскольку они не заполнялись знаниями, интересами, любопытством, рассказами родителей о себе и вообще о человеческих отношениях, то этот дефицит заменялся воровством.
И вот через два месяца в его развитии произошел прогресс: он ушел от воровства у чужих и совершил кражу из отцовского кармана. Это был не только вызов. Украв, он дождался самого главного – внимания: отец первый раз в жизни избил его ремнем. Своим постыдным поступком сын бессознательно сказал ему очень много: "Ты живешь где-то отдельно, приезжаешь каждый вечер, занимаешься со мной математикой, но фактически воруешь у меня мое детство и правду о жизни". И хотя родителей поступок сына шокировал, с точки зрения психологии ребенок возмужал.
У его отца – человека совестливого, есть чувство вины, что он оставил семью. Высокий материальный достаток – это своеобразная компенсация. Но с женой у него отчужденные холодные отношения. Деньги в этой семье стали мерилом, заменившим человеческие отношения. Папа дает маме столько денег, чтобы она могла покупать сынишке игрушки в большом количестве. А они ему не нужны, потому что если купят 40 игрушек за один раз, они теряют смысл, не формируют любопытство и любознательность. Поэтому Матвей даже и не знает, чего он хочет. Его выбор настолько слаб, что полторы тысячи евро, украденные из отцовского кармана, мальчик потратил на очень примитивные удовольствия – конфеты, жвачку и на покупку любви к себе у сверстников.
– Чем чреваты такие ситуации, если их не анализировать?
– Думаю, годам к 11 воровство станет фактически закрепившейся чертой. То, что мальчика привели к психотерапевту до того, как ситуация осложнится кризисным периодом (наступает в 11–12 лет), означает одно – родители хотят понять происходящее. А это уже хороший признак. Есть, по крайней мере, шанс к выздоровлению.
– А как, по вашему, можно объяснить необъяснимые на первый взгляд подростковые суициды?
– Среди моих пациентов есть девочка, пытавшаяся совершить суицид. На первой встрече со мной она мечтательно заявила: "Мертвое тело божественно". Она рассказала мне, что у матери в детстве тоже была попытка самоубийства. Любимая поэтесса мамы – Марина Цветаева, которая тоже совершила суицид.
Подрастающей дочке она говорила: "Когда ты родилась, я умерла как женщина, потому что ты закрыла мне пути". В компании сверстников девочка чувствовала себя одинокой. На первой в ее жизни вечеринке все разбились на пары. Она, оставшись одна, напилась. Естественно, от этого не умрешь, но ей стало плохо. Она съела большую упаковку аспирина, потом легла спать, думая, что больше не проснется. А ей стало просто плохо. В этом случае в основе суицидальной попытки лежали фантазии, которые, став движущей силой, руководили поведением девочки.
В таких семьях, как правило, отсутствующий или мало присутствующий отец. Или бывает так, что физически оба родителя присутствуют, но они не могут понять тревог своего ребенка и отвергают его. И он ищет кумиров, заменяющих родителей. Нередко бывает так, что он находит их в неформальных объединениях или в религии. Свою потребность в независимости подростки часто могут выразить только совершив суицид. Кроме всего прочего, девочке Марине, как выяснилось, мама часто говорила: "Твое тело – мое тело, твои волосы – мои волосы. Ты не имеешь права делать с ними что-то, если я не разрешу". И если мать отвергается подростком, то угроза нападок на свое тело становится для него очень реальной. Пусковым фактором может быть все что угодно. Мальчик-подросток, например, повесился, когда мама не разрешила ему встречаться с девочкой, которая ему нравилась.
– Еще один вопрос нашего времени – всплеск сексуальных насилий. Чем его можно объяснить?
– Люди, которые не переживали какие-то формы насилия над собой, никогда не пойдут на это. Насильниками, как правило, становятся те, кто пережил это над своей душой или телом, или был свидетелем этого насилия, что в принципе одно и то же. Но в любом случае это механизм идентификации с агрессором, а формы насилия бывают разными. Это может быть жестокое обращение в виде эмоционального отвержения, пренебрежения, сильного психологического насилия и издевательств. Сексуальное насилие сопряжено с очень сильной эротизацией, когда ребенок подвергается дома необычайно сильному соблазнению, либо, наоборот, – запретам.
Я участвовала в экспертной оценке мальчика-подростка, который совершал насилие, в том числе и над маленькими детьми. Сын папы-прокурора и мамы-судьи воспитывался в высокоморальной обстановке, где было много запретов. Из школы на него пришла образцовая характеристика, и если бы его не поймали на месте преступления, никому и в голову не пришло бы подозревать мальчика-отличника в чем-то аморальном. Но на самом деле это был зацикленный на себе нарцисс. Девочек-одноклассниц он называл глупыми мочалками-недотрогами и вообще все женщины, кроме матери, никчемные существа.
А вот мама – на недосягаемой высоте, но с ней нет возможности поговорить, она все время занята своими процессами. Отца-диктатора сын боялся, ему достаточно было услышать суровый прокурорский голос, чтобы вжать голову в плечи. В голове у подростка сформировалось суровое суперэго. Когда прорыв его сексуальных влечений стал необузданным, он не знал, куда их девать. Он не мог это сделать ни в школе, ни дома. И стал делать это там, где его никто не знал. Среди его жертв были и маленькие дети. Выбор был неслучаен. Слабые и беспомощные, они часто не могут пожаловаться, их можно запугать, они легко зависимы и подчиняемы, и на них намного легче почувствовать свою власть и силу. Когда открылась правда об этом мальчике, все были чрезвычайно удивлены.
– Но ведь вы сказали, что на насилие способны и совершают его те, кто сам в детстве пережил те или другие формы насилия. А этот мальчик, кажется, ничего подобного не переживал.
– Когда родители пренебрегают общением со своими детьми – это одна из форм психологического насилия. Они не знают, о чем ребенок думает, что он чувствует. Мальчик, попавшийся на воровстве из папиного кармана, тоже претерпел насилие над собой в виде такого попустительства, как покупка огромного количества игрушек, передача искаженной психологической информации об окружающем мире. Ребенок ведь рождается с надеждой на то, что рядом есть объекты, которые дадут ему верное представление о действительности и он будет развиваться в соответствии с этим. А родители, психологически влияя на формирование неправильных установок у ребенка, в принципе навязывают ему определенные формы поведения. Он, по мнению окружающих, априори не может не стать вором. Точно так же думали и о сыне прокурора и судьи. Он не мог не стать насильником, потому что родители, карающие других, слишком суровы. И подросток, боясь отца и мать, убегал от них в противоположную сторону...
– У меня в терапии был мальчик, который украл из отцовского сейфа полторы тысячи евро. Отец был в таком шоке, что избил сына. "Мы покупаем ему все по первому требованию, он ни в чем не нуждается", – заявили оба родителя, придя ко мне. Сын же на мой вопрос, кем он хочет быть, когда вырастет, ответил, что только не успешным бизнесменом, как папа! Лучше – бомжом или террористом. Когда я ему сказала, что бомжи – это люди, которым негде жить, у них нет папы и мамы, он только пожал плечами.
Потом, когда мы стали разбираться в истоках проблемы, то выяснилось, что родители в разводе, но сын этого не знает. Ему говорят, что папа якобы уезжает по работе, а на самом деле тот живет в другой квартире. В свои почти восемь Матвей (так его зовут) уверен, что его купили в магазине. У него были какие-то фантазии, они заполняли собой реальность, которую он не знает.
"Ты, наверно, хотел купить себе братика или сестренку?" – высказала я предположение, пытаясь узнать, с какой целью он воровал деньги у отца. "Нет, мне они не нужны. Я купил то, что хотел – жвачку и конфеты, и раздал ребятам деньги", – ответил Матвей.
Мы с его мамой встречались за два месяца до кражи. Тогда он совершил воровство на даче и в школе. Когда я с мальчиком разговаривала первый раз, то оказалось, что у него нет элементарных сведений о себе. Он, например, не знал, чем отличается мальчик от девочки. Такое глубокое незнание обычно отличает детей-сирот. А тут – ребенок, который воспитывается в благополучной семье, где отец никогда от него не отказывался. Потом он все же сказал, что девочки носят платьица, а мальчики – костюмы. Но самое главное отличие – девочки глупые, а мальчики умные. Это, видимо, как-то связано с идентификацией мамы и папы.
Когда я попросила нарисовать мальчика и девочку, то они у него получились бесполыми. То есть половая, личная и человеческая идентичности у него не определены. За полтора часа от него невозможно было добиться, зачем ребенку нужна мама. "Ну чтоб была", – слышала я примитивный ответ. У мальчика существовало очень много пустых пространств в душе. Поскольку они не заполнялись знаниями, интересами, любопытством, рассказами родителей о себе и вообще о человеческих отношениях, то этот дефицит заменялся воровством.
И вот через два месяца в его развитии произошел прогресс: он ушел от воровства у чужих и совершил кражу из отцовского кармана. Это был не только вызов. Украв, он дождался самого главного – внимания: отец первый раз в жизни избил его ремнем. Своим постыдным поступком сын бессознательно сказал ему очень много: "Ты живешь где-то отдельно, приезжаешь каждый вечер, занимаешься со мной математикой, но фактически воруешь у меня мое детство и правду о жизни". И хотя родителей поступок сына шокировал, с точки зрения психологии ребенок возмужал.
У его отца – человека совестливого, есть чувство вины, что он оставил семью. Высокий материальный достаток – это своеобразная компенсация. Но с женой у него отчужденные холодные отношения. Деньги в этой семье стали мерилом, заменившим человеческие отношения. Папа дает маме столько денег, чтобы она могла покупать сынишке игрушки в большом количестве. А они ему не нужны, потому что если купят 40 игрушек за один раз, они теряют смысл, не формируют любопытство и любознательность. Поэтому Матвей даже и не знает, чего он хочет. Его выбор настолько слаб, что полторы тысячи евро, украденные из отцовского кармана, мальчик потратил на очень примитивные удовольствия – конфеты, жвачку и на покупку любви к себе у сверстников.
– Чем чреваты такие ситуации, если их не анализировать?
– Думаю, годам к 11 воровство станет фактически закрепившейся чертой. То, что мальчика привели к психотерапевту до того, как ситуация осложнится кризисным периодом (наступает в 11–12 лет), означает одно – родители хотят понять происходящее. А это уже хороший признак. Есть, по крайней мере, шанс к выздоровлению.
– А как, по вашему, можно объяснить необъяснимые на первый взгляд подростковые суициды?
– Среди моих пациентов есть девочка, пытавшаяся совершить суицид. На первой встрече со мной она мечтательно заявила: "Мертвое тело божественно". Она рассказала мне, что у матери в детстве тоже была попытка самоубийства. Любимая поэтесса мамы – Марина Цветаева, которая тоже совершила суицид.
Подрастающей дочке она говорила: "Когда ты родилась, я умерла как женщина, потому что ты закрыла мне пути". В компании сверстников девочка чувствовала себя одинокой. На первой в ее жизни вечеринке все разбились на пары. Она, оставшись одна, напилась. Естественно, от этого не умрешь, но ей стало плохо. Она съела большую упаковку аспирина, потом легла спать, думая, что больше не проснется. А ей стало просто плохо. В этом случае в основе суицидальной попытки лежали фантазии, которые, став движущей силой, руководили поведением девочки.
В таких семьях, как правило, отсутствующий или мало присутствующий отец. Или бывает так, что физически оба родителя присутствуют, но они не могут понять тревог своего ребенка и отвергают его. И он ищет кумиров, заменяющих родителей. Нередко бывает так, что он находит их в неформальных объединениях или в религии. Свою потребность в независимости подростки часто могут выразить только совершив суицид. Кроме всего прочего, девочке Марине, как выяснилось, мама часто говорила: "Твое тело – мое тело, твои волосы – мои волосы. Ты не имеешь права делать с ними что-то, если я не разрешу". И если мать отвергается подростком, то угроза нападок на свое тело становится для него очень реальной. Пусковым фактором может быть все что угодно. Мальчик-подросток, например, повесился, когда мама не разрешила ему встречаться с девочкой, которая ему нравилась.
– Еще один вопрос нашего времени – всплеск сексуальных насилий. Чем его можно объяснить?
– Люди, которые не переживали какие-то формы насилия над собой, никогда не пойдут на это. Насильниками, как правило, становятся те, кто пережил это над своей душой или телом, или был свидетелем этого насилия, что в принципе одно и то же. Но в любом случае это механизм идентификации с агрессором, а формы насилия бывают разными. Это может быть жестокое обращение в виде эмоционального отвержения, пренебрежения, сильного психологического насилия и издевательств. Сексуальное насилие сопряжено с очень сильной эротизацией, когда ребенок подвергается дома необычайно сильному соблазнению, либо, наоборот, – запретам.
Я участвовала в экспертной оценке мальчика-подростка, который совершал насилие, в том числе и над маленькими детьми. Сын папы-прокурора и мамы-судьи воспитывался в высокоморальной обстановке, где было много запретов. Из школы на него пришла образцовая характеристика, и если бы его не поймали на месте преступления, никому и в голову не пришло бы подозревать мальчика-отличника в чем-то аморальном. Но на самом деле это был зацикленный на себе нарцисс. Девочек-одноклассниц он называл глупыми мочалками-недотрогами и вообще все женщины, кроме матери, никчемные существа.
А вот мама – на недосягаемой высоте, но с ней нет возможности поговорить, она все время занята своими процессами. Отца-диктатора сын боялся, ему достаточно было услышать суровый прокурорский голос, чтобы вжать голову в плечи. В голове у подростка сформировалось суровое суперэго. Когда прорыв его сексуальных влечений стал необузданным, он не знал, куда их девать. Он не мог это сделать ни в школе, ни дома. И стал делать это там, где его никто не знал. Среди его жертв были и маленькие дети. Выбор был неслучаен. Слабые и беспомощные, они часто не могут пожаловаться, их можно запугать, они легко зависимы и подчиняемы, и на них намного легче почувствовать свою власть и силу. Когда открылась правда об этом мальчике, все были чрезвычайно удивлены.
– Но ведь вы сказали, что на насилие способны и совершают его те, кто сам в детстве пережил те или другие формы насилия. А этот мальчик, кажется, ничего подобного не переживал.
– Когда родители пренебрегают общением со своими детьми – это одна из форм психологического насилия. Они не знают, о чем ребенок думает, что он чувствует. Мальчик, попавшийся на воровстве из папиного кармана, тоже претерпел насилие над собой в виде такого попустительства, как покупка огромного количества игрушек, передача искаженной психологической информации об окружающем мире. Ребенок ведь рождается с надеждой на то, что рядом есть объекты, которые дадут ему верное представление о действительности и он будет развиваться в соответствии с этим. А родители, психологически влияя на формирование неправильных установок у ребенка, в принципе навязывают ему определенные формы поведения. Он, по мнению окружающих, априори не может не стать вором. Точно так же думали и о сыне прокурора и судьи. Он не мог не стать насильником, потому что родители, карающие других, слишком суровы. И подросток, боясь отца и мать, убегал от них в противоположную сторону...
