Помнил города каждый миг

На доме по улице Желтоксан, бывшей Комсомольской, где в 1965–2005 годах жил Андрей Дубицкий, установлена посвященная ему мемориальная дос­ка. В 1995-м за большую плодо­творную работу по изучению истории Приишимья, активную журналистскую и писательскую деятельность Андрею Дубицкому было присвоено звание «Почетный гражданин города Акмолы».

Андрея Федоровича в городе знали, уважали за верность своему делу, увлеченность им, эрудицию и интеллигентность. Дубицкого узнавали, с ним здоровались, встречи с интересным человеком запоминались надол­го, а его книги, пожалуй, были в доме каждого горожанина.

Краевед успел встретить 90-летие, скоропостижно скончавшись через несколько дней после юбилея, который в 2005 году отмечали негромко, скромно, но очень сердечно, искренне. Говорили, что Дубицкий – константа города, который за век не раз кардинально менялся. Он родился в Акмолинске в 1915 году, в 1936-м окончил Омское художественное училище, вернулся домой, преподавал в школах города рисование и черчение и мечтал продолжить образование в Москве или Ленинграде. Осуществиться планам помешала Великая Отечественная. Прошел всю войну, участвовал в Сталинградской битве, награжден медалью «За отвагу», произведен в младшие лейтенанты.

С пером и винтовкой

В столичном архиве сохранились рукописи его автобиографической повести «Дымная купель». Наш земляк вспоминает, как встретил Акмолинск начало войны: «Война загрохотала внезапно. Призрак ее, освещаемый вспышками первых разрывов, только еще появился у далеких западных границ, а в Акмолинске – тихом степном городке – уже плакали женщины и дети, к призывным пунктам уже шли сумрачные мужчины с вещмешками за спиной».

Писатель рассказывает, как в декабре 1941 года его зачис­лили рядовым 2-го взвода 1-й роты 78-го отдельного саперного батальона 29-й стрелковой дивизии, формировавшейся в Акмолинске. Учеба проходила в напряженной обстановке. Рыли мерзлую землю, оборудуя окопы, сооружая капониры, блиндажи, изучали приемы штыкового боя, стрелковое дело, минирование, тактику, способы маскировки. Тяжелая физическая работа, бесконечные учебные тревоги, ночные маршевые броски и дальние походы изматывали до крайности. Вдобавок ко всему этому политрук роты Тесленко назначил Андрея редактором ротной стенной газеты «Сапер» и взводного боевого листка. В короткие часы отдыха, когда уставшие товарищи спали, Андрей писал заметки, рисовал, сочинял рифмованные текстовки к своим рисункам. Как-то застав его поздней ночью в красном уголке казармы у стола за оформлением стенгазеты, Тесленко с подчерк­нутой бодростью спросил:

– Не спишь?

– Так точно, товарищ политрук! Газету готовлю.

– Вижу, что газету. Когда закончишь?

– Скоро.

– Меньше копайся. Оперативность – душа победы.

Присев в сторонке на скамейку и сняв серую форменную шапку, Тесленко провел рукой по своим темным седеющим волосам, сочувственно произнес: «Туговато приходится тебе. Хуже, чем другим. Но терпи, дорогой, когда-нибудь все зачтется. Стенгазету выпускать надо. Нужное дело». Стенгазета выходила каждую неделю, боевой листок – ежедневно.

Особенно запомнился Андрею Дубицкому отъезд на фронт. Вот как он описывает этот драматический момент. «Станция Акмолинск мало чем отличалась от других станций Карагандинской железной дороги. Было 2-е апреля 1942 года. Вдалеке – заснеженный город с отчетливыми силуэтами бывшей казачьей церк­ви и двух островерхих мечетей.

Не выразить чувств, пережитых в те короткие мгновения, когда дежурный по эшелону лейтенант Фурлетов с противогазом на боку и красной повязкой на рукаве дал команду: «По вагонам!» Тут же в серое весеннее небо взмыли звонкие, напевно-чистые звуки медной трубы горниста. Призывники стояли в распахнутых настежь дверях товарного пульмановского вагона, а перрон заполнили провожающие. Долго, со всхлипом, гудел паровоз. Толпа провожающих сильно подалась вперед, застонала, запричитала, завыла…

На меня были устремлены жалкие, беспомощные глаза матери, бежавшей вместе с другими женщинами за поездом. «Не надо плакать, мы скоро вернемся!» – хотел я ей крикнуть и не крикнул – она все равно не поверила бы. Мать покорно отстала. В сердце моем навсегда отпечатались ее мучительная улыбка, струившиеся по щекам слезы, старческие пальцы протянутых умоляющих рук», – писал Андрей Дубицкий.

Летом 1942 года 29-ю стрелковую дивизию перебросили на сталинградское направление, где ротной газетой заниматься стало некогда, да и возможностей выпускать ее не было. Батальон действовал отдельными мелкими группами: саперы всегда выполняли какие-нибудь срочные задания – сопровождали дивизионных разведчиков, отправлявшихся во вражеский тыл за «языком», минировали ночами опасные участки за передним краем обороны, делали проходы в своих или чужих минных полях, строили командные и наблюдательные пункты, обезвреживали неразорвавшиеся бомбы и снаряды. Вместе собирались редко, а если и собирались, то, наскоро поев, немедленно ложились спать. Что касается бое­вых листков, то Тесленко требовал, чтобы они, несмотря ни на что, выходили регулярно, и всякий раз собственноручно вручал Андрею чис­тый бланк, отпечатанный типографским способом.

Не было ни красок, ни чернил, даже картонки, которая могла бы служить столом, приходилось искать какой-то выход. Под смоченный водой бланк боевого листа Андрей Дубицкий подкладывал саперную лопатку или приклад винтовки, писал на сырой бумаге химическим карандашом коротенькие заметочки. Получалось не совсем красиво, зато карандаш не стирался, боевой листок обретал долговечность. В заметках излагалась только суть дела, свершившийся факт. Для примера приведем одну из них.

«3-е отделение 2-го взвода под руководством младшего сержанта Гурова, выполняя прошлой ночью боевое задание, установило 145 противопехотных и противотанковых мин, без потерь вернулось в расположение части. Командир батальона старший лейтенант Быстров объявил отделению благодарность».

В 1943-м Дубицкого назначают военкором дивизионной газеты «Советский богатырь». Но, взяв в руки перо, он не расставался с винтовкой, постоянно бывал на передовой, прошел Курскую дугу, форсировал Днепр, освобождал Украину и страны Европы.

Не узнать наших Акмолов

В 1946-м, вернувшись домой, работал журналистом в газетах «Акмолинская правда», «Целинный край», «Целиноградская правда», писал очерки, рассказы, повести, книги: «Знойное междуречье», «Заслон», «Донин садик», «Акмола – город славный», «Где течет Ишим», «Пройдемся по улицам Целинограда» и другие. Главные их темы – Великая Отечественная война и история родного города.

Его часто можно было увидеть на улицах старого города, в райо­не набережной. Видимо, здесь в начале 1970-х годов и родился знаменитый рассказ краеведа «Ушедшие тени» о далеком прошлом столицы. Главный его герой Иван Артемович летними вечерами, если было тепло и тихо, почти всегда прогуливался по набережной Ишима. Чаще других встречался ему Григорий Петрович Ефремов, учитель-пенсионер, патриот города. Разговорившись, они обязательно что-то вспоминали. И начинал обычно Григорий Петрович.

«– Не узнать наших Акмолов, – не то радуясь, не то сожалея, замечал он. – Кто бы мог подумать, что на месте нашего знаменитого караванного брода Карауткуль такую цементную набережную отгрохают. Прежде Ишим на телегах переезжали, а теперь – глубина больше трех метров. Я на броде этом мальчишкой пес­карей ловил удочкой.

– Тут вот, у обрыва, – говорил Ефремов, – была кузница Васьки Захарова, а вон там, не доходя до моста, деревянный настил: с него водовозы черпаками воду для питья набирали в бочки. Где лестница – кривая ветла росла. Берег сваями был укреплен. А там вон, с другой стороны, Пиликинская водяная мельница была…

– А театрик сгоревший помнишь? – спрашивал Иван Артемович.

– Еще бы. Сам в нем с художест­венной самодеятельностью выступал… А парк наш в 1893 году по распоряжению уездного начальника Троицкого разбивали начальник местной военной ­команды Трегубенко и субалтерн-офицер Жузлов…

Потолковав и повспоминав, они расставались. Но после этого Иван Артемович уже не мог не думать о прошлом.

За 70 с лишним лет, прожитых им в родном городе, окружающее преображалось на глазах. Время диктовало свои условия. Оно наступало, уничтожая то, что когда-то было наполнено смыслом, являло собою жизнь и, может быть, служило чуть ли не образцом совершенства.

Постепенно исчезли названия улиц: Крепостная, Станичная, Большая Базарная, Малая Базарная, Чернобродская, Татарская, Церковная, Степная, Хлебниковская. На месте пустырей и этих улиц как по мановению волшебной палочки вырастали много­этажные дома, дворцы, появ­лялся асфальт, сверкало электричество, мчались автомобили.

Рядом с большими каменными домами низкие обшарпанные домики, доживавшие свой век, казались особенно жалкими и печальными. Они словно пытались что-то сказать напоследок. Глядя на них, Иван Артемович думал о том, что и в старом городе когда-то жили люди: работали, любили и ненавидели, чему-то радовались и почему-то плакали, пели и тосковали, делали добро и зло. Их уже нет в живых, и домики, предназначенные на слом, – лишь слабое напоминание о минувшем, которому нет и не может быть возврата. Никогда не раздастся звон колокола на пожарной каланче и не поскачут в клубах пыли, сверкая медными касками, пожарные. Сонный поч­тальон не понесет единичным адресатам газеты трехнедельной давности. Не воскреснет торговый уездный Акмолинск с его одуряющей пылью и скукой, дикими купеческими нравами, каменными магазинами и магазинчиками, решетками в окнах и тяжелыми дверями на массивных петлях.

Как сейчас виделась Ивану Артемовичу дореволюционная городская ярмарка – желтая от пыли и зноя степь у менового двора, уставленная юртами, ларьками, палатками, пельменными и кумысными, запруженная людьми, скотом и возами. Ревели верблюды, блеяли овцы, мычали быки и коровы. Фокусники, выколачивая пятаки, дурачили честной народ. Сновали предсказательницы судеб – гадалки. Раскачивались на трапециях балаганные эквилибристы. Все, кто хотел сбыть какой-нибудь товар или поживиться, собирались здесь. Расстелив на земле какую-нибудь тряпицу, зарабатывали свой хлеб степные кумалакчи – гадатели на бобах и джаурунчи – гадатели на обожженных бараньих лопатках. Под картавые звуки шарманок кружились карусели. Здесь же толкались в толпе неоспоримые «знаменитости» города – вечно пьяная баба Зоя, матершинница Халима и дурачок Гена. Гена был безобиден, но, по наущению шутников, выдергивал у мужицких телег и казахских двухколесных арб чекушки из деревянных осей, за что его, поймав на месте прес­тупления, иногда секли кнутами под хохот пьяных зевак»…

Оживет прошлое во взоре

«Стоило мысленному взору Ивана Артемовича прикоснуться к чему-то одному, как немедленно оживало другое, третье – начиналась цепная реакция. Например, стоило вспомнить давно несущест­вующий дом старшего султана Акмолинского внешнего округа Конуркульджи Кудаймендина, как тут же вспоминалась башня Акмолинской крепости, которую ретивый завгоркомхозом Лозяной, никого не спросив, продал в 1921 году на дрова фельдшеру Рожкову.

От султанского дома и крепостной башни воображение легко переносило Ивана Артемовича на старое мусульманское кладбище, где над могилой Конуркульджи стояла покрытая арабской вязью плоская каменная плита – ескерт­кіш, а с мусульманского кладбища – к зданию управления железной дороги, рядом с которым было когда-то старое русское кладбище. Там под мраморными памятниками в густых зарослях жимолос­ти обрели покой почетные граж­дане Акмолинска – купцы Попов и Марфутин. При постройке на городской площади Александро-Невского собора в 1891 году Попов пожерт­вовал 100 тысяч штук кирпича, а Марфутин на свои средства выковал железную ограду и отлил полный набор колоколов, самый тяжелый из которых весил 104 пуда. Много лет спустя, в 1930 году, когда Александро-Невский собор был закрыт и с него снимали колокола, этот огромный колокол, падая, отбил у колокольни правый карниз. Бронзовый исполин ударился о землю, жалобно загудел. Толпа стариков и старух на площади ахнула. Бездомная побирушка Феня забилась в истерическом крике: «Кайтесь ироды! Провалиться бы всем вам в тартарары! Господи, яви чудо! Господи!»

Но чуда не произошло. Комсомольцы в тартарары не провалились. Самые бесстрашные из них, обвязавшись веревками, взобрались на головокружительную высоту, спилили с золотых маковок железные золоченые кресты...

Новое побеждало. В доме миллионера Кубрина обосновался отдел милиции, в доме купца Халфина – типография, в доме Моисеева – поликлиника. Не стало базара на центральной площади: его сперва заменил кинотеатр «Родина», а затем – Дворец целинников».

Вот еще несколько фактов из воспоминаний Андрея Дубицкого. Ко времени, когда Акмолинск стал областным центром, а это уже 1939 год, на месте пустырей возникали новые здания. Так, на болоте, где некогда росли камыши, и обитатели Акмолинской крепости стреляли диких уток, выросло первое в городе трех­этажное здание управления Карагандинской железной дороги. Это здание сохранилось до наших дней на углу проспектов Абая и Женис. На месте крепос­ти вместо маленького кинотеат­ра «Прогресс» появились одно из крупнейших на тот момент зданий города – средняя школа имени Кирова и стадион, которому впоследствии дали имя Хаджимукана Мунайтпасова. На солончаковых топях, где росли чахлая трава и редкие кустики полыни, возникли вокзал, депо, пристанционный поселок...

Журналист, писатель, краевед, почетный гражданин Астаны Андрей Дубицкий был летописцем города на Ишиме и свидетелем жизни не одного поколения его жителей. Пожелтевшие страницы его рукописей хранят многие знаменитые имена и события, архив краеведа по-прежнему актуален и ждет своих исследователей.