Слово о Кекилбаеве

Достойным сынам своим окажи исключительно дос­тойное уважение, дабы было неповадно посторонним, и они почтением к ним глубоким прониклись.

Народная мудрость

Друзья! Как славно видеть редко выпадающие нынче нашему брату мгновения триумфа и торжества писательского ремесла! Нам выпала честь быть свидетелями того, как в эти дни чествует народ своего сына, выдающегося писателя после Мухтара Ауэзова – Абиша Кекилбаева. Вспоминаю его облик. Как всегда, медлительный в движениях, грузнотелый; большая голова и широкий лоб – при внимательном взгляде нетрудно заметить некое сходство с бронзовым бюстом мудреца античного мира.

Когда-то я знавал другого Абиша. Тогда было другое время. И другая была тогда эпоха. И мы были другими. Не всегда нам сопутствовала удача, иной раз в тощих карманах наших не находились медяки для билета на трамвай. Но гордости хоть отбавляй!

Что касается меня, то я, сравнительно недавно окончив Литературный институт им. Горького, решительно посвятил себя нелегкому делу писательства и с Божьей помощью, как говорится, написал первую книгу романа «Кровь и пот», задуманную еще в стенах института и уже опубликованную в журнале «Жұлдыз».

Как следовало ожидать, первой откликнулась студенческая молодежь. И университетское литобъединение, руководимое незабвенным Зейноллой Кабдоловым, пригласило меня на обсуждение романа. С докладом выступил студент четвертого курса. Оказался он кудрявоголовым, высокого роста, но очень уж худым парнем. Как сейчас помню, на нем была красная рубашка, начинавшая уже заметно линять, особенно спина и предплечье.

Вот он, не суетясь, медленно (будто нарочито сдерживая порывы, присущие молодости) шел к трибуне. Как мне показалось, это он делал для того лишь, чтобы сдержать излишне пышущую в нем, неведомую тогда еще нам неуемную силу духа.

Интересно было мне наблюдать за ним. Вот он взошел на трибуну. Увидел, что переполненный зал давно ждет, затаив дыхание, но не торопился. Стоял, чуть откинув голову, медленно окинул зал спокойным взглядом и лишь после этого соизволил наклониться к своему докладу.

«Кровь и пот!» – и остановился. После паузы продолжал опять спокойно: «Поскольку писатель свой роман называет этими двумя словами, в которых, видать, не без умысла взвалил на себя всю тяжесть человеческого бытия, и мы, разумеется, полагали, что в нем будут подняты как кардинальные вопросы мира, так и изображена сама эпоха…»

После обсуждения на литобъединении в КазГУ стали появляться в газетах рецензии и статьи, написанные уже довольно известными авторитетами критической мысли. Но не в обиду тем авторитетам: когда мне приходилось подвергать свой роман серьезной доработке, сознаюсь, я больше прислушивался к замечаниям, прежде всего, этого дерз­кого юноши в красной рубашке.

С тех пор много воды утекло. И многое изменилось в мире. Народ пережил культ личности. Пережил оттепель. Потом тишь да гладь-застой. Вслед за ним последовала перестройка. И, наконец, дожили мы до развала некогда, помните, «союза нерушимого республик свободных»...

Абиш пришел в литературу не так, как большинство из нас – робко, оглядчиво. А пришел он уверенно и спокойно, сохраняя достоинство человека, будто вступил в привычную и давно обжитую им среду.

Кто знает, быть может, этим и объясняется с ходу взятый им завидный темп, когда стал выдавать один за другим сборники стихов, рассказов, критических статей. Дальше – больше: знаменитые баллады, роман-притча. После недолгой паузы – дилогия об Абулхаир-хане. А это обстоятельное повествование – история-эпопея о муках и трагедии присоединения казахов Младшего жуза к России.

Вы, однако, не ищите в кекилбаевских художественных мирах благополучия как такового, ни в общественной, ни в политичес­кой жизни. И не ищите также чистого человеческого счастья… Ну, скажем, хотя бы с ноготок счастья. Он трезвый реалист. И бескомпромиссный, жесткий художник. И пришел-то он в этот хмурый, жестокий мир, когда стоял в воздухе зловещий запах пороха, предвещая человечеству немыслимые прежде беды и катастрофы.

И, глядя на созданные Кекилбаевым произведения, нам нетрудно убедиться в том, что трагическая насыщенность жизни неотделима от его горячо любимого Мангышлака, который во всю ширь раскинулся между Каспийским и Аральским морями, который не баловал своих сынов ни прежде, ни тем более сейчас. Если бы вы знали, что на этом полуострове, омываемом с двух сторон двумя морями, казалось бы, даже обыкновенные колодцы устроены не так, как в других местах. Страждущий путник в пустыне глоток воды достанет из недр земли не иначе как с глубины в двести, а то и триста метров.

Абиш Кекилбаев, начиная с самых ранних рассказов и повестей, выступал как экспериментатор. Потом, уже в поздний период, в романе-притче и чуть позже в балладах своих не столько опробовал, сколько неоглядно смело, широко и мощно ввел поток сознания, как в свое время создавал свою громаду «В поисках утраченного времени» великий Марсель Пруст.

Тут следует сказать, что благодаря немалым усилиям талантливой плеяды «шестидесятников» – Абиша Кекилбаева, Дулата Исабекова, Тахави Ахтанова, Бердибека Сокпакбаева, Оралхана Бокеева, Тулена Абдикова, Смагула Елубаева – казахская проза 70-х и 80-х годов, сделав рывок, поднялась на недоступный до сих пор уровень творчес­кой прозы ХХ века.

Абиш Кекилбаев в жизни был оптимист. Но как сын этой земли и как бескомпромиссный строгий судья, ни на что не закрывал глаза и ни от чего не отворачивался. Он смело шел навстречу большим, исключительно трагическим проблемам, но шел он, всегда стремясь раскрыть – так уж, как говорится, до донышка – социальные, нравственные и, конечно же, философские глубины. А писатель, исключительно нацеленный на трагическое, по признанию Фолкнера, «схож с человеком, который идет по канату между комическим и ужасным».

Как все писали, Абиш Кекилбаев в своем творчестве тоже не мог обойти стороной традиционный любовный треугольник. Но вместе с тем он уже в своем позднем романе-притче старой форме любовного треугольника, который уже стал классическим, сумел придать иные измерения, иной по сути смысл, насыщая его экзистенциальным содержанием, придав тем самым ему иные понятия: власть, талант, народ.

А это куда посерьезнее и посложнее, чем испытанная веками известная формула: он, он и она.

Заканчивая, хочу сказать: с давних уже времен мысленно обозревая творчество младшего собрата по нашему ремеслу, случалось, не раз задумывался и нередко задавал себе вопрос: кто же он все-таки больше – писатель или философ, Богом наделенный его даром? Какой из этих двух граней таланта можно отдать пальму первенства – писателю или философу?

Мне кажется, две грани его таланта, что два крыла коней из мира сказок, не будут, пожалуй, уступать друг другу пальму первенства. И на каждой скачке-единоборстве, играючи преодолев любую, пусть даже супердальнюю дистанцию, будут наверняка приходить к финишу, к великой радости ликующего народа, одновременно – голова к голове, бок о бок, крыло к крылу.

И казалось, что такого масш­таба писателю, как наш Абиш, вовсе немыслимым было пойти в коридоры власти с чиновничьей бюрократией. Однако он не только пошел, но и плодотворно работал, став признанным государственным деятелем нашей рес­публики. Не в этом ли сокрыто величие духа Абиша Кекилбаева? И не тут ли еще один секрет Кекилбаевского феномена, где он, вопреки представлениям, нашел пути-дороги к сближению лирики и политики… Это еще одна грань таланта любимого народом Абиша.

Давайте согласимся, что талант как некий Божий дар таит в себе секреты, как само мироздание. По всей вероятности, Абиш Кекилбаев был сотворен из редчайшей породы таланта, чьи черты, как всякая тайна, не поддаются разгадке, остаются сокрытыми для нас…