Загадка гения

– Турсын Кудакелдыулы, когда мы говорим о национальных поэтах, то нередко используем слово «мой»: «мой Абай», «мой Пушкин», «мой Шевченко». Как вы думаете, почему свою любовь к их творчеству мы зашифровали именно в этом слове?

– У каждой нации, у каждого человека должно быть воображае­мое художественное эго. Поэтому «мой Абай», «мой Пушкин», «мой Гете», «мой Шевченко» может точно и без преувеличения сказать каждый человек независимо от происхождения или социального статуса. Но когда это чувство духовной близости и сопричастности к наследию гениев человечества приобретает национальный окрас, оно раскрывается полностью, становясь более эмоциональным и священным.

Как писателя и исследователя меня всегда интересовали фундаментальные вопросы психологии творчества. Разрабатывая их, я пришел к выводу, что в мире есть всего пять-шесть истинно национальных поэтов, чьи имена согласуются с глубоким и емким словом «мой». Мне кажется, что творчество Гете для немцев – все. Гейне и Шиллер были выдающимися писателями, однако средоточием духовного бытия немецкого народа все-таки является литературное наследие Гете. Будоражат кровь и согревают сердце бессмертные пушкинские строки, в которых воплощены нравственные искания русского народа.

Гениальность национальных поэтов заключается в том, что их творчество на уровне человеческой души и народного самосознания прочно связано с нашими сокровенными мыслями, мечтами и надеждами. Мы по-особому ощущаем то, что близко, понятно, глубоко и священно и для нас. Поэтому тех, кто смог воплотить все эти чувства в своем творчестве, мы с любовью и признательностью называем «мой».

– Каков же он – ваш Абай?

– Отвечу на этот вопрос так. Всем нам уготованы нелегкие жизненные перепутья, тревожные волнения, беды и горести, испытывающие нашу стойкость. Творчество гениев – путеводная звезда человечества – помогает с достоинством выдержать эти испытания. В любой трудной ситуации я всегда вспоминаю строки Абая, которые помогают разобраться в себе и отыскать ключ к решению назревшей проблемы.

Нет, Абай не дает готовых ответов, он наделяет читателя гораздо большим – душевным теп­лом, внутренней силой, могучей мыс­лью. Его произведения возбуждают наши лучшие чувства и тягу к познанию, расширяют горизонты мировосприятия. И если ты понял и прочувствовал эти произведения, ты обязательно отыщешь ответ на волнующий тебя вопрос. Отыщешь сам – в своей жизни.

Подлинно национальные поэты, к сожалению, непереводимы. И Гете, и Пушкин, и Абай. Нет таких переводов, которые были бы конгениальны произведениям великого Басе и Ай Цина – крупнейшего китайского поэта XX века. Их творчество, по сути, сформировало национальное сообщество как таковое. Без Гете невозможно представить себе немецкий язык, без Пушкина – русский, без Абая – казахский. Иного, чем творчество классиков, инструмента, передающего чувства человека во всей их полноте, так и не нашлось. Все жизненные пути, все наши поиски в конечном счете переплетаются на страницах их произведений.

Постижение и переосмысление классики происходит в течение всей человеческой жизни. Когда ты читаешь Абая впервые, порой кажется, что все написанное им можно схватить на лету, не особо утруждая себя необходимостью вникать в подтекст. Конечно же, это не так. И читая его стихи, поэмы или «Слова назидания» вновь, ты уже осторожно, поисково подступаешь к глубинам смысла. Тогда не только эти произведения, но и сам процесс чтения приобретает совершенно иной оттенок. Так, шаг за шагом ты идешь по пути познания свое­го Абая.

До сорока лет я изучал эпоху Абая, его жизнь, его произведения. После сорока – стал писать о его творчестве и философских взглядах. Изложить их в обоб­щенном виде намного труднее, чем работать над простым жизнеописанием. Вспоминается, как однажды я встретился с крупным русским поэтом Михаилом Дудиным, которому на тот момент было уже за семьдесят. Мы разговорились, и он сказал мне: «Я столько переводил Абая, а оказывается, не понял его. Надо было смотреть глубже. Жаль, что отпущенного мне времени осталось так мало...» Это были горькие, но беспощадно честные слова, на которые способен только настоящий поэт. Михаил Александрович уловил главное – неразрывную связь творчества Абая с процессом познания бытия.

Мировая культура подобна могучей кровеносной системе, центром которой является наша действительность. Тысячами сосудов творчество Абая, Пушкина, Гете и других национальных поэтов связано с жизнью их народов. И когда я произношу слова «мой Абай», то подразумеваю сочувствие и сопереживание его произведениям, которые олицетворяют национальное бытие казахов.

– В книге «Абай» вы очень точно определили значение великих исторических личностей, назвав их «духовным паспортом нации». Безусловно, работа с их наследием накладывает на исследователя особую ответственность. Расскажите, как создавались Ваши произведения, посвященные творчеству и философии Абая?

– Выступая перед аудиторией, я говорю о том, что у меня есть три отца-наставника. Первый – Ахмет Байтурсынулы. В 16-летнем возрасте мой отец Кудакелды был связным, передавал ему письма, за что в 30-е годы несколько раз его арестовывали. Он всегда говорил мне: «Ахан – это твой отец». Второго духовного отца я избрал сам. Им стал Абай. Третьим же был мой родной отец Кудакелды. Своим формированием как личности я всецело обязан их влиянию.

Я родился и вырос в Абайском районе Семипалатинской области, там, где великий поэт встретил свою первую любовь – красавицу Тогжан. К нам, детям, аксакалы предъявляли особый счет, и поэтому было постыдным не знать произведений Абая. Свое знакомство с его жизнью и творчеством мы чаще всего начинали с рассказов старших, мысленно переносясь в далекое, как нам тогда казалось, прошлое. Я не стал исключением и впервые познал Абая на слух.

Потом, будучи в пятом классе, начал читать «Путь Абая» Мухтара Ауэзова, через год закончил, а еще через год полнос­тью перечитал заново. Мысли о прочитанном роились в голове, не давали покоя, просились на бумагу. И я стал писать. Вот только сочинения мои кое-кому пришлись не по душе. За них меня дважды отчисляли из школы и исключали из комсомола. Билет возвращали только после долгих разбирательств...

В 1967 году мое сочинение «Пик Абая – пик Мухтара» было отмечено первой премией рес­публиканского конкурса среди школьников. С тех пор тема Абая остается одной из цент­ральных в моей научной деятельности и творческих поисках. Книги «Абай», «Толық адам», «Дәрілқарап», «Ол боламын демеңдер» – моя попытка совершить восхождение на тот величест­венный пик, о котором я писал в своем школьном сочинении. И хотя покорить его вершину в одиночку не суж­дено никому, я все же горжусь тем, что по мере сил продолжаю свое путешествие в мир таинств и высоких смыслов. Я чувствую потребность знать обо всем, что связано с именем Абая. И могу с уверенностью сказать, что все мои мысли о литературе, раздумья о судьбе нашего народа пропущены через призму творчества великого поэта. Его я изучаю и им я живу.

– В одном из интервью вы говорили, что однажды отыс­кали ключ к 38-му Слову Абая, которое считается самым трудным для восприятия – настолько оно глубокое и многозначное. Что же это за ключ и как удалось его найти?

– Я хорошо помню тот день, когда это произошло – 14 декабря 1994 года. В то время я как раз заканчивал писать свою первую книгу, полностью посвященную творческому наследию великого поэта и мыслителя. 38-е Слово – это основа основ религиозно-философской системы Абая, и, подступившись к нему, я понял, что не имею права писать что-либо еще, пока не раскрою смысл используемых в нем научных терминов. Для этого необходимо было знать исламскую эстетику, восточную литературу, те философские трактаты, которые читал Абай. Поэтому, издав книгу «Күйесің, жүрек... сүйесің!..», я взял перерыв и углубился в изучение этих источников. Три года тому назад я закончил двухтомник «Толық адам» и теперь могу объяснить каждый термин, каждое слово Абая с религиозно-философских позиций.

К примеру, в 43-м Слове Абай говорит о вечности души и бренности тела. Основу души, по его мнению, составляет триединство свойств, благодаря которым мы сохраняем свою человеческую сущность. Первое свойство – это живость восприятия, «подвижной элемент», умение устанавливать происхождение всего увиденного и услышанного и определять, что это даст тебе в будущем. Второе – притягательная сила однородного, способность человека сравнивать новое с известным. Наконец, третье свойство – впечатлительность сердца, которое нужно оберегать от губительных пороков. Сделать это, пишет Абай, можно лишь в том случае, если разум объединится с волей и обуздает страсти. В противном случае человек оказывается в положении всадника, которого грозит скинуть на камни строптивый, не­обузданный скакун. Философские размышления здесь теснейшим образом переплетены с вопросами психологии личности.

По моим подсчетам, в Казахстане за последнее время защищено около 60 диссертаций по философии Абая, в десяти из которых так или иначе затрагивается проблематика души в его творчестве. Но вот 43-му Слову, без которого нельзя даже подойти к рассмотрению этого вопроса, по какой-то причине исследователи не уделяют должного внимания. Чаще всего присутствует оговорка: «Выделяя три свойства души, Абай, вероятно, ориентируется на прочитанную им литературу на русском языке». Да, Абай действительно дает душевным свойствам русские названия, однако это не объясняет, какие именно труды стали первоисточником такой терминологии, ведь в русской философской мысли подобное разделение души на три свойства отсутствует.

Лет пять назад я всерьез занялся этим вопросом и вместе с абаеведом Султаном Ыбыраем стал изучать труды философов и психологов, которые читал или мог читать Абай. Через месяц поисков мы обнаружили то, что позволило в корне пересмотреть бытовавшие до той поры мнения относительно происхождения терминов в 38-м Слове. Оказывается, концепция триединства душевных свойств была выдвинута немецким философом и психологом Фридрихом Бенеке в книге «Руководство к воспитанию и учению», которая увидела свет на русском языке в 1872 году и очень быстро, как свидетельствуют современники, завоевала широкую известность. Это было настоящее открытие! К сожалению, не все захотели его признавать. Развернулась дискуссия, но конструктивной критики мы так и не дождались. Большинство замечаний строилось по принципу «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Дальше всех пошли те, кто воспринял наше открытие как покушение на свой научный авторитет. Увы, нередко под маской учености скрывается воинствующее невежество и агрессивная неспособность признать свою неправоту...

– Значит ли это, что в постижении Абая мы по-прежнему находимся у основания того пика, с которым вы сравнивае­те его личность и масштаб творчества?

– А гении вообще непостижимы. Их литературное наследие – это совершенно иной познавательный мир, это безбрежный космос со скоплениями звезд, которые манят нас своей недоступностью и светом высокого смысла прорезают темную пелену обыденности. Творчество Абая, Пушкина, Толстого, Гете, Ли Бая, Вольтера подобно необъятной вселенной, которая таит в себе неподвластную нам загадку. Если ее разгадать, гений перестанет быть гением. Он будет великим писателем со своим слогом, художественным пространством и оригинальной мыслью, он будет волновать наши сердца, но полностью утратит ту многомерность, то богатство смыслов и связь с таинствами бытия, которые мы почитаем в творчестве гениев.

Подступаясь к их произведениям, мы должны найти в себе силы полностью отказаться от всячес­ких шаблонов и трафаретов. В противном случае легко попасть в плен к опасным заблуждениям, чьи цепи сдержат полет мысли, иссушат волю и охладят сердце.

– В завершение нашей беседы хотелось бы спросить вот о чем. Современное общество часто критикуют как раз за тот автоматизм мышления, о котором вы говорите. И все-таки тяга к познанию в нас не угасает. Почему же именно сегодня, когда некоторые готовы поставить крест на всем человеческом роде, так велика потребность в классике?

– Этот вопрос задаете не вы, а само наше время. Действительно, сейчас нередко можно встретить молодых людей, которые ничем не увлечены и ни до чего не хотят доискиваться. Они не смотрят вокруг и уж тем более не хотят вникать в многосложность человеческой души. Таких людей в казахском языке принято называть «надан», что можно примерно перевести как «невежа» или «неуч». Но крайне однобоко было бы равнять по ним все человечество.

Я верю, что наше будущее находится в руках тех, для кого произведения классики остаются надежным жизненным ориентиром. Читая Абая, нужно понимать его не только умом, но и сердцем. Только так мы откроем то богатство смыслов, которое придает его произведениям блеск подлинной гениальности. Без необходимости вчитываться в подтекст, о которой я говорил в начале нашей беседы, сам процесс чтения теряет суть. Осмысляя сочинения Абая, мы чувствуем, как они будоражат душу и тревожат разум, задают нашим поискам нравственный вектор, но не дают готовых ответов. Именно такой и является подлинно великая национальная литература.