Защита детей в социальных сетях: почему это уже вопрос этики ИИ

– Жанар Мусаевна, как вы оцениваете текущую ситуацию с использованием соцсетей детьми и подростками?

– Я бы оценивала ее как требующую системного внимания. Социальные сети для детей сегодня – это не просто место общения. Это алгоритмическая среда, где лента, рекомендации, реклама и вовлечение во многом управляются искусственным интеллектом.

С одной стороны, ребенок лишь смот­рит видео. С другой, он попадает в систему, которая учится на его реакциях – что он досмотрел, где задержался, что лайк­нул, к чему вернулся. И если взрослый человек не всегда понимает, как работает рекомендательная лента, то подростку тем более сложно отделить собственный выбор от того, что ему настойчиво подсовывает платформа.

По данным WHO Regional Office for Europe и международного исследования HBSC, доля подростков с признаками проблемного использования социальных сетей в Европе, Центральной Азии и Канаде выросла с семи процентов в 2018 году до 11 процентов в 2022-м. Среди девочек показатель выше – 13 процентов, среди мальчиков – 9 процентов. Это не означает, что все соцсети вредны, но показывает, что вопрос уже стал темой общественного здоровья, образования и цифровой политики.

– С какого возраста, на ваш взгляд, ребенок может самостоятельно пользоваться соцсетями?

– Я предлагаю разделить два понятия – иметь доступ и самостоятельно пользоваться без сопровождения. Полностью самостоятельное использование соцсетей, на мой взгляд, не должно начинаться слишком рано. Минимальный возраст 13 лет, который часто исполь­зуется платформами, исторически связан скорее с регулированием персональных данных, чем с доказанной психологической готовностью ребенка.

Для меня более разумная модель – поэтапная. До подросткового возраста – только детские или семейные режимы, с понятными ограничениями. В 13–15 лет – ограниченный доступ, приватность по умолчанию, отключение части функций, родительское сопровождение. После 16 можно говорить о большей самостоя­тельности, но все равно с цифровой грамотностью и пониманием рисков.

– А какие риски вы считаете наи­более серьезными: психологические, социальные, связанные с безопас­ностью?

– Риски всегда многослойны. Психологические дают зависимость от короткого контента, постоянное сравнение себя с другими, тревожность, нарушение сна, давление идеальных образов. В офи­циальном консультативном заключении главного санитарного врача США (U. S. Surgeon General’s Advisory) указано, что пока нельзя сделать вывод о достаточной безопасности социальных сетей для детей и подростков. В документе также отмечается, что у несовершеннолетних, проводящих в соцсетях более трех часов в день, риск проблем психического здоровья, включая симптомы депрессии и тревожности, был в два раза выше.

Социальные – это распространенный кибербуллинг, токсичные сообщества, давление группы, нормализация агрессии, изоляция от живого общения.

Технологические и информационные – это алгоритмы, которые усиливают эмоциональный контент, персонализированная реклама, фейки, ИИ дипфейки, сбор данных, контакт с неизвестными взрослыми. В эпоху искусственного интеллекта сгенерировать изображение или видео подходящего типажа и войти в доверие к ребенку стало легче.

– Как вы относитесь к идее законодательного возрастного ограничения, например, 13, 16 или 18 лет?

– Если говорить о Казахстане, мне кажется, разумным рассматривать 16 лет как возраст самостоятельной регистрации в полноценных социальных сетях, а для 13–15 лет – модель ограниченного доступа с участием родителей и усиленными настройками безопасности.

– Какие страны, на ваш взгляд, успешно реализуют подобные ограничения, а какие – нет?

– Пока я бы осторожно использовала слово «успешно». Мир только ищет рабочую модель.

Австралия стала одним из самых заметных примеров жесткого подхода к ограничению доступа детей к социальным сетям. С 10 декабря 2025 года платформы, подпадающие под возрастные ограничения, должны принимать разумные меры, чтобы не допускать австралийцев младше 16 лет к созданию или сохранению аккаунтов. При этом ответственность возложена именно на платформы, а не на детей или родителей.

Однако опыт Австралии показывает, что ключевая сложность находится не в самом запрете, а в его техническом исполнении. Reuters 7 июля 2026 года сообщило о тесте, в ходе которого исследователи соз­дали 50 аккаунтов, указав возраст 16 лет. По данным исследователей, платформы не запросили подтверждение возраста ни для одного из этих аккаунтов. Этот кейс показывает слабое место возрастных ограничений, если первичная проверка строится на заявленном возрасте пользователя или косвенных поведенческих сигналах, ребенок может обойти систему, просто указав другой возраст.

Более зрелым, мне кажется, европейский подход – не только возрастной порог, но и обязанности платформ по снижению рисков, запрет таргетированной рекламы детям, требования к безопасности, прозрачности и защите несовершеннолетних. В ЕС Digital Services Act требует от платформ мер по защите детей.

То есть успешная модель не там, где просто написали «нельзя», а там, где есть контроль исполнения, ответственность платформ и защита данных.

– Насколько реалистично технически проверить возраст пользователя в Интернете?

– Технически это возможно, но не идеально. Есть несколько подходов: самодекларация возраста, проверка по документу, банковской карте, eID, оценка возраста по лицу, поведенческие сигналы, родительское подтверждение. Но у каждого метода есть компромисс.

Самодекларация легко обходится. Документ дает более высокую точность, но создает риск избыточного сбора персональных данных. Оценка возраста по фото или поведению может ошибаться и вызывать вопросы дискриминации, приватности и прозрачности.

В Великобритании регулятор Ofcom в рамках Online Safety Act говорит о необходимости высокоэффективного подтверждения возраста. Такой подход предполагает, что платформы не должны ограничиваться­ самооценкой пользователя, а должны применять более надежные методы проверки возраста, особенно там, где есть риск дос­тупа детей к вредному контенту.

Считаю, что такая проверка должна быть многоуровневой и минимизировать сбор данных. Государству и платформам важно не создать базу детских документов, а подтвердить возрастной статус безопасным способом.

– Кто должен нести ответственность – платформы, родители, государство?

– Ответственность должна быть распределенной.

Государство задает правила и конт­роль. Платформы отвечают за дизайн, алгоритмы, модерацию, возрастные настройки и исполнение требований. Родители – за сопровождение ребенка, семейные правила и доверительный диалог. А школа – за цифровую грамотность.

Нельзя перекладывать все на родителей. Они не могут противостоять многомиллиардной индустрии, которая годами работает на удержание внимания и знает, как создать вовлечение. Но и государственный запрет без семьи и школы тоже не решит проблему.

– На ваш взгляд, не приведут ли жесткие запреты к обратному эффекту – уходу подростков на менее контролируемые площадки?

– Такой риск есть. Поэтому запрет должен быть не карательным, а встроенным в систему защиты. Если подросток воспринимает норму как бессмысленный запрет взрослых, он будет искать обход. Если же ему объясняют, как работают алгоритмы, почему опасна публичность, как защищать данные и распознавать манипуляции, шансов на осознанное поведение больше.

Поэтому здесь очень важна роль образования и просвещения. Создание новой культуры цифровой безопаснос­ти. Люди уже понимают, что мошенник может позвонить и представиться сотрудником банка. Но понимают ли дети, что какой-то взрослый может смотреть их фото с непристойными целями? Объяснили ли им риски – семья или педагоги? Или тему замалчивают дома, потому что говорить о ней неудобно и не хочется пугать ребенка. И поэтому ему просто запрещают, не объясняя причин?

– Как ограничения могут повлиять на детей, использующих соцсети для учебы, творчества или поиска сообщества?

– Это важный вопрос. Нельзя забывать, что соцсети несут не только вред. Для части детей это доступ к обучению, творчеству, языковой практике, профес­сиональным интересам, поддерживающим сообществам. Для несовершеннолетних, которые чувствуют себя изолированными или относятся к уязвимым группам, онлайн-среда иногда становится способом найти поддержку.

В странах ОЭСР отмечают, что AI может усиливать обучение, расширять доступ к знаниям. Поэтому вопрос не в том, чтобы отрезать детей от цифровой среды, а в том, чтобы разделить образовательные возможности и небезопасные механики вовлечения.

– Есть ли исследования, подтверж­дающие вред или пользу соцсетей для психики подростков?

– Да, исследования есть, но влияние зависит от возраста, времени использования, типа контента, состояния ребенка, семейной среды, наличия сна, офлайн-общения и поддержки.

Важно не демонизировать технологии, а снижать вредные механики– бесконечную ленту, токсичный контент, коммерческое давление на детей. Алгоритм будет требовать от ребенка нереалистичной модели потребления, а детская психика в отличие от взрослой может не справиться. И потом в семьях появляется запрос: купи мне это или то. Но это не желание ребенка, это навязанный алгоритм рекламы.

– Насколько родители сейчас вовлечены в контроль за онлайн-активностью детей?

– Думаю, многие понимают, что проб­лема есть, но часто контроль сводится к фразе «не сиди в телефоне», хотя реальный вопрос сложнее.

Родителям тоже нужно помогать работать с этим: как объяснять детям правильно про запрет сообщений от незнакомых, лимиты времени, отключение уведомлений ночью, совместный разбор подозрительного контента, семейные правила публикации фото и персональных данных. Но без доверия это не сработает, родительский контроль не должен превращаться в тотальную слежку. Иначе ребенок просто создаст второй аккаунт. Самое устойчивое решение – технические ограничения плюс нормальный разговор.

– Должна ли школа обучать цифровой грамотности и медиабезопасности?

– Да, обязательно. И я бы сделала это не факультативом, а частью современной грамотности.

Сегодня ребенок должен понимать не только, как пользоваться Интернетом, но и как работают алгоритмы рекомендаций, почему лента может затягивать, как распознавать фейки, дипфейки, манипулятивные заголовки, рекламу у блогеров, токсичные комментарии и попытки выманить персональные данные.

– Что реально делают соцсети для защиты несовершеннолетних?

– Meta усиливает защиту подростковых аккаунтов. Для пользователей младше 16 лет часть настроек нельзя ослабить без разрешения родителей. YouTube развивает семейный конт­роль: ограничения для коротких видео и оценку возраста с помощью машинного обучения. TikTok также предлагает семейные настройки, где родители могут ограничивать время использования, фильтровать материалы и управлять параметрами безопасности.

Но проблема в том, что платформы одновременно защищают детей и зарабатывают на удержании их внимания. Поэтому этого недостаточно. Нужны внешние требования, аудит алгоритмов и ответственность за системные риски.

– Достаточно ли текущих алгоритмов модерации контента для детской аудитории?

– Нет, недостаточно. Алгоритмы модерации помогают, но они не решают проблему полностью. Они могут ошибаться в контексте, языке, культурных кодах, локальных реалиях, казахском и русском контенте, иронии, сленге.

Кроме того, модерация часто реагирует­ уже после публикации, а рекомендательная система может успеть распространить вредный контент раньше, чем он будет удален.

С точки зрения ИИ нужно смотреть на систему целиком: что алгоритм продвигает, как быстро усиливает контент, какие темы повторно показывает подростку и как платформа объясняет свои решения.

– Как вы относитесь к дизайну соц­сетей, вызывающему зависимость: бесконечная лента, уведомления?

– Это один из центральных вопросов. Я бы называла это не просто дизайном, а дизайном поведенческого удержания.

Бесконечная лента, автоплей, push-уведомления, счетчики лайков, быстрые рекомендации – все это создает среду, где ребенку тяжело остановиться. Взрослому сложно, а подростку, у которого еще формируется саморегуляция, тем более.

Европейская комиссия в руководстве по защите несовершеннолетних в рамках акта о цифровых услугах прямо указывает на риски проблемного и аддиктивного поведения, кибербуллинга, вредного контента и коммерческих практик. Поэтому регулировать нужно не только возраст, но и дизайн поведенческого удержания.

– Что бы вы предложили изменить в первую очередь – законы, технологии или методы воспитания?

– Разумно рассмотреть все три направления. Закон, куда войдут возрастные рамки, обязанности платформ, ответственность за неисполнение, требования к защите данных. Технологии, где будет создаваться безопасная возрастная верификация, приватность по умолчанию, ограничение токсичных рекомендаций, аудит алгоритмов, понятные настройки. Образование – это прежде всего цифровая грамотность в школе, обучение родителей, простые инструкции.

Если изменить только закон – будет формальный запрет. Если акцент смес­тить на родительский контроль – ответственность переложат на семью. А если переключить внимание на технологии – появятся риски слежки и ошибок. Работает только комплексная модель.

– Каким вы видите этот вопрос через 5–10 лет?

– Через 5–10 лет вопрос будет уже не только о соцсетях. Он будет шире: о детях в AI-среде.

У ребенка будут не просто ленты TikTok или Instagram, а AI-ассистенты, виртуальные собеседники, персонализированные образовательные платформы, игровые миры, синтетические инфлюенсеры. Граница между контентом, рекламой, общением и манипуляцией станет менее очевидной.

Поэтому Казахстану важно уже сейчас думать не только о запрете регистрации, а о национальной модели детской цифровой безопасности. В ней должны быть закон, этика ИИ, защита данных, требования к платформам, школьная медиаграмотность и независимый мониторинг цифровых рисков.

Главный принцип простой – мы не должны защищать детей от технологий как таковых. Мы должны защищать их от непрозрачных, манипулятивных и небезопасных цифровых сред.