Ерболат Ахмедьяров: Дирижер в какой-то мере соавтор композитора…

– Ерболат, знаю, Вы родились в музыкальной семье. То, что Вы свяжете с музыкой свою жизнь, было предопределено?

– Пожалуй, да. Музыка всегда была смыслом жизни в нашей семье. У меня дедушка прекрасно играл на домбре, так что вначале была предопределена судьба моего отца как музыканта, а затем по его стопам уже пошли я и моя сестра.

Четко помню: мне три годика и мой отец (Каршыга Ахмедьяров, выдающийся кюйши, композитор и дирижер – Ред.) усаживал меня напротив себя, давал маленькую домбру и учил играть кюи, петь песни. Первой ступенью на этом пути для меня стала музыкальная школа имени Куляш Байсеитовой. В 10-м классе объявили, что по общему дирижированию с нами будет заниматься народный артист Казахстана Толепберген Абдрашев, наш выдающийся дирижер.

По первой специальности я был пианист, но мне очень захотелось попробовать себя в профессии дирижера. Окрыленный, прибегаю из школы, советуюсь с отцом, и он мне говорит: «А в чем проблема? Иди, конечно, попробуй, может, это твое». Вот так я пришел в дирижирование, окунулся туда с головой. Так что школу я окончил по двум специальностям и получил направление в консерваторию также на две специальности.

– Кроме отца, кто-нибудь повлиял на выбор профессии?

– Сулейменова Татьяна Нургалиевна. Она до сих пор преподает в школе имени Куляш Байсеитовой концертмейстерское мастерство. На всю жизнь запомнилось, как она учила читке с листа: перед тобой ставят нотный материал, и ты должен сразу играть. Еще мой любимый педагог Абильхаирова Турар Акбергеновна. Кстати, хочу их поздравить с прошедшим Днем учителя, как и всех педагогов, занимающихся нелегким, но самым нужным трудом. Они заложили тот фундамент, отталкиваясь от которого я стал тем, кто есть сейчас.

Так как мой отец из сферы культуры, у нас дома постоянно были посиделки. Не в смысле застолий. Это были своего рода творческие вечера, где играли на домбре, пели, читали стихи и так далее. Была удивительная творческая атмосфера, которая тоже в определенной степени повлияла на меня. Папа дружил с Нургисой Тлендиевым, Толепбергеном Абдрашевым, который мне был как второй отец. Уже позже, когда он стал моим наставником, папа как-то ему сказал: «Кости мои, а плоть твоя. Лепи из него кого хочешь!»

– А все-таки, если не дирижером, кем бы Вы могли стать?

– У меня мама – врач-педиатр, и я себя часто ловлю на мысли, что во мне есть черты, необходимые врачу – хладнокровие, ответственность. Думаю, что из меня получился бы хороший доктор.

– На мой взгляд, дирижер – это своеобразный ретранслятор, передающий замысел композитора музыкантам, а те в свою очередь передают его слушателям. Это так?

– Знаете, мы с композиторами, как правило, лично не знакомы, и их замысел знать не можем. Да, конечно, мы можем почитать литературу, которая расскажет об истории произведения, на каком жизненном этапе оно создавалось. Кстати, я обязательно читаю про композиторов, с произведениями которых работаю, тщательно изу­чаю их творчество. На репетицию нельзя выходить неподготовленным. Отвечу вам так. Базаргали Ажиевич Жаманбаев, наш мэтр дирижирования, профессор консерватории имени Курмангазы, однажды сказал гениальные слова: «Партитура – это письмо от композитора нам, наша задача – его правильно прочитать».

Но ведь каждый музыкант может прочитать по-разному, в соответствии со своей эрудицией, образованностью… Поэтому интерпретация произведения очень важна. Есть каноны, традиционные композиторские приемы, которые нельзя обойти, и их все нужно знать. Без этого будет просто голая игра нот, а их может сыграть любой. Но в то же время нельзя переходить определенные границы.

Знаете, все-таки театр – это академический вид искусства, и я не думаю, что надо превращать его в попсу. Конечно, элементы шоу вполне могут присутствовать, но еще раз повторюсь: существует грань, за которой происходящее на сцене может превратиться в балаган.

У нас недавно прошел конкурс дирижеров, и даже председатель жюри, наш выдающийся дирижер Алан Бурибаев отметил: «Я сам не ожидал такого эффекта. Насколько звучание оркестра меняется только от того, что меняется дирижер за пультом. Первый тур прошли 56 человек, и мы услышали 56 разных исполнений». На самом деле дирижер – это все-таки творец. В какой-то степени соавтор композитора.

Хочу еще отметить такой момент. У людей почему-то складывается впечатление, что дирижер только и делает, что стоит за пультом, машет палочкой и занимается самолюбованием. Великий дирижер Риккардо Мути, худрук театра «Ла Скала» однажды пошутил: «Пришел как-то к дирижеру сантехник, что-то там починил, и тот его спросил: «Сколько ты зарабатываешь?» – «Ну, за день долларов 50». – «Давай я тебя научу дирижировать, покажу схему. Будешь выходить раз в 3 дня, дирижировать неоконченную симфонию Шуберта и зарабатывать полторы тысячи долларов». Помню, мы все тогда посмеялись над этой шуткой. Но если серьезно, дирижировать – это колоссальный труд. И ответственность. Потому что дирижер отвечает за все в оркестре.

– А бывает, что Вы импровизируете на сцене?

– Импровизируют обычно инструменталисты. Например, мой отец был импровизатор, он мог играть кюй Курмангазы и тут же внести свою каденцию (виртуозное соло), а с оркестром это не очень возможно. У каждого там своя партия, которой он должен четко следовать. И в то же время добавить что-то свое за счет динамики, темпов и так далее. Но и дирижер может почувствовать прилив вдохновения. У меня, например, нет заученных движений, и одно и то же произведение я могу дирижировать по-разному – за счет мануальной техники, движения рук. Также в дело идет артистизм дирижера, в филармонии или во время концерта на сцене мне нравится наладить контакт с солистом, обыграть его интересно для зрителя.

– На Ваш взгляд, какой стиль для дирижера более эффективен – диктатор или демократ?

– Дирижер, прежде всего, должен быть хорошим психологом, уметь общаться, находить общий язык с музыкантами, увлечь их. Можно, конечно, и поговорить, но меня учили, что дирижер должен мало говорить. Руки, глаза, мимика лица, язык тела – вот инструмен­ты дирижера для общения. Лично я с возрастом стал более демократичным.

– Вы опытный дирижер. Но тем не менее волнуетесь, когда дирижируете?

– Уже давно нет, абсолютно. В школе, в классе 9–10-м, когда мы сдавали итоговые экзамены, волнение и мандраж, конечно, были. Но это нормально, есть даже такой термин – эстрадное волнение.

Но давайте разберемся, от чего происходит волнение? Недоучен музыкальный материал или текст, есть трудные моменты в произведении, которые не получались. Но мне папа как-то дал действенный совет: «Представь себе всю энергию публики, постарайся ее собрать, вытянуть к себе и вернуть эту же энергию ей обратно, но уже посредством музыки, через то произведение, которое ты будешь исполнять». Я как-то этому совету внял, пропустил его через себя и уже никогда не волновался.

– Какие мелодии приносят особое упоение, когда Вы исполняете их с оркестром?

– В музыке Петра Чайковского, в его операх, балетах и симфониях есть масса красивых моментов и их нельзя перечислить. Я бы особенно выделил его Четвертую, Пятую и Шестую симфонии. Вообще, творчество Чайковского не может не вызывать у слушателей и особенно исполнителей какого-то трепета, восторга. По крайней мере, у меня это именно так. Эта музыка меня вдохновляет. Конечно, я бы выделил по сложности балет «Спящая красавица». И для оркестра, и для дирижера, я считаю, он самый сложный. Назову и симфонии чешского композитора Антонина Дворжака.

– Есть ли у Вас в профессии образцы для подражания?

– Мой первый кумир и в творчестве, и в жизни – мой отец. Человек, который прославил нашу фамилию, задал для нас, его потомков, высокую планку. Второй кумир – мой наставник Толепберген Абд­рашев, такого дирижера с такой техникой и самоотдачей я в своей жизни не встречал.

Другой пример для подражания – это мой старший брат Ерлан. Он не музыкант, инженер, который работает в сфере добычи нефти. Для меня большое значение имеют его советы на любые жизненные темы. Раньше папа приходил на все мои спектакли и концерты, сейчас его место в зале занял мой брат.

Еще один человек – Алан Бурибаев, главный дирижер театра Astana Opera, мой старший брат в творчестве. Его отец – Аскар Исмаилович Бурибаев, который сейчас работает генеральным директором Казахской государственной филармонии имени Жамбыла, был вице-министром культуры, директором ГАТОБ имени Абая. У него я научился одной важной черте характера. Увидеть в человеке творческий потенциал и поддержать его. Что-то подсказать как музыкант музыканту, дать совет, рассказать то, что ты не найдешь нигде в книгах.

Из зарубежных дирижеров, конечно же, гениальный австриец Герберт фон Караян. Из дирижеров с самой изящной, красивой манерой дирижирования выделю еще одного австрийца – Карлоса Клайбера. Его исполнение увертюры к оперетте «Летучая мышь» Иоганна Штрауса считается эталонным.

Бесспорный кумир среди дирижеров для меня – Геннадий Николаевич Рождественский. Педагог моего наставника, Толепберген Абдрашевич учился именно у него. Мануальные техники постановки рук, приемы дирижирования – все идет от его школы. Еще один блестящий представитель русской классической дирижерской школы – Евгений Светланов. И великий русский дирижер Евгений Мравинский. Для меня они самые выдающиеся люди. Если взять эту «великую троицу» – они переиграли всю классику – будь то оперы или симфонические произведения.

– Во всем мире сейчас наблюдается тенденция к глобализации и смешению культур. Возможно ли сохранить и развить казахскую национальную культуру, музыку в таких условиях?

– Конечно, можно. Более того, это жизненно необходимо. Корни мы потерять не должны ни в коем случае. Поэтому и надо поддерживать национальную музыку, обычаи, традиции игры. Мне, например, отрадно видеть, когда молодые музыканты делают такой своеобразный симбиоз народной музыки с электронной, где звучат домбра, кобыз. Конечно же, это не должно быть в ущерб классичес­кому искусству.

– Возможно ли у нас в Казах­стане сегодня заниматься творчеством как любимым делом и достойно зарабатывать?

– Вы сейчас затрагиваете болезненную для большинства музыкантов тему. У них далеко не большая зарплата, и им приходится устраиваться еще на одну или две дополнительные работы. А когда человек мечется туда-сюда, ни о каком творчестве не может быть и речи. Человек с утра вышел в филармонию, отрепетировал со мной, в обед пошел в эстрадно-симфонический оркестр, отыграл другую программу, вечером он идет в театр на репетицию. Представляете, какая у него каша в голове? И на завтра надо помнить все, что дирижер говорил тебе в первый день. Но эта проблема существует не только у нас, а практически во всех постсоветских странах.

За границей система оплаты давно другая. Моя сестра Раушан, блес­тящая скрипачка, живет в США и играет в симфоническом оркестре Сан-Франциско, который входит в десятку лучших оркестров мира, имеет девять «Грэмми» и множество разных наград. Так вот она рассказывала, что оркестры там живут не только за счет прибыли от концертов, билеты на которые продают за год, но и за счет спонсоров. Есть закон, который освобождает меценатов от налогов, и они охотно на регулярной основе помогают творческим коллективам. Но, соответственно, чтобы попасть туда надо пройти жесточайший отбор. После этого в течение пяти лет музыкант проходит испытательный срок, и если в течение этого срока нет никаких нареканий, ему получается себя зарекомендовать, то с ним подписывают пожизненный контракт.

Думаю, постепенно и в Казах­стане придут к этому, и музыканты будут получать за свой труд достойную оплату. Опять же в соответствии со своим уровнем, ведь все музыканты разные, даже на одной руке все пять пальцев не одинаковые. Но сейчас, в наших условиях, без поддержки государства, конечно, будет очень сложно.

Опять же есть такой нюанс, как звания для музыкантов. Дирижеры, солисты балета, оперы – они всегда на виду. А вот в кордебалете, в хоре, в оркестре есть, так сказать, «бойцы невидимого фронта». Недавно мы провожали на пенсию одного музыканта, он 38 лет верой и правдой отработал в театре, а у него нет ни одного звания, ни одного Благодарственного письма. А это уже во многом зависит от руководства театра.

Опять же музыканты после консерватории приходят в театр или филармонию с чистой трудовой книжкой и начинают работать с самой малой зарплаты. Есть много иногородних ребят. А на 60 тысяч тенге, а именно с такой зарплаты они начинают, даже квартиру не снимешь. Поэтому и приходится снимать квартиру вскладчину, как-то выживать. Из-за этого музыкантам и приходится «халтурить» – отыграл час с квартетом, получил 15 тысяч тенге, а это одна четвертая часть его зарплаты…

Подчеркну, в нашей стране замечательные театры и коллективы. Astana Opera в Нур-Султане, старейший в Казахстане Театр оперы и балета имени Абая, Академический симфонический оркестр Казахстана, другие коллективы со своей историей и традициями.

– Существует мнение, что молодежь сегодня не ходит в театр…

– Я бы с этим не согласился. Интерес со стороны молодежи чувствуется. Но все-таки в век, когда процветает поп-культура, классическая музыка не настолько популярна, как хотелось бы. Есть блестящие артисты, гениальные музыканты, но известны они в узком кругу. Мне кажется, в советское время уважения к артистам, их признания со стороны народа было больше.

Кстати, хочу сказать об одном любопытном факте. Учеными проводились исследования, которые привели к поразительному результату. Дети, которым с рождения и до определенного возраста давали слушать музыку Моцарта, интеллектуально оказались более способными, чем другие их сверстники.

– А какой Вы находите алматинскую публику?

– Она взыскательная и требовательная, потому что 86 театральных сезонов даром не прошли. Это публика, которая разбирается, что и как ты исполняешь. Но в то же время наша публика не критичная и достаточно доброжелательная. Я знаю американские площадки, те же «Метрополитен-опера» или «Карнеги-холл», где публика может освистать или затопать ногами, даже во время выступления начать шуметь. У нас такое не принято. Здесь, если зрителю что-то не нравится, он молча встанет и уйдет.

В то же время наша публика еще не совсем подготовленная. Ее тоже надо воспитывать. Например, где можно аплодировать, а где нет. Между частями симфонии аплодировать нельзя, это цельное произведение, и надо дослушать все части. Но наши слушатели не виноваты в том, что не подготовлены, потому что мы такое воспитание не поставили на поток. Конечно же, это надо менять.

В России есть канал «Культура», есть французский «Меццо», считаю, такой канал жизненно необходим и в Казахстане. Слава богу, что у нас есть хотя бы «Радио – Классика». В наш век технологий культура человека сдает свои позиции. И дело не в образованности, дело в духовной культуре, внутреннем мироощущении человека. И одним из способов поменять эту ситуацию я вижу широкую пропаганду культуры в массах.