Из школы мы пошли на войну

Ура! Будем воевать!

В мае 1941 года я окончил десятилетку, жили мы тогда в Москве и окончание школы с одноклассниками праздновали на Красной площади. Позже аналогичное событие было хорошо показано в замечательном фильме «Летят журавли». Такая традиция была у московских школьников, осталась, вероятно, она и поныне.

На Петровке, где я жил, у родственников был маленький приемник. Сообщение о войне мы слушали с теткой. Первое ощущение – радость. «Ура! Будем воевать!» – крикнул я… и тут же получил по затылку. Радость моя, как я теперь понимаю, была вполне естественной. Дело здесь даже не в патриотизме, а в романтичности. Я удивительно долго для того времени оставался романтически настроенным юношей. Мне грезились мушкетеры, храбрые вояки – Атос, Портос, Арамис и Д’Артаньян и, конечно же, я думал, что мы быстро победим. 

Вскоре меня отправили на рытье противотанковых рвов. Нам повезло, что поначалу немцы под Москвой устраивали только «генеральные репетиции», настоящие бомбежки начались позднее. Помню, как-то, возвращаясь с рытья окопов, в Вязьме, под Москвой, зашел в книжный магазин и купил там «Хижину дяди Тома». Тогда я не думал, конечно, что через много лет в театре мне придется сыграть этого самого дядю Тома. Через некоторое время я был призван в ряды Красной армии. От Москвы до Казани, где были казармы, мы шли пешком – 900 километров. 

Шли целый месяц! Я до сих пор помню этот поход. Мы, неумелые в походах вчерашние школьники, буквально падали с ног, ведь идти приходилось с полной амуницией – несли вещмешки, шинели. Это было страшное дело.

И вот, когда нам всем стало просто невмоготу, я услышал голос пожилого человека, который шел вместе с нами. Он нас поддерживал, говорил: «Ничего-ничего, скоро у вас появится третье дыхание». Это был комиссар нашей части, в свои сорок с лишним лет он казался нам, мальчишкам, очень пожилым человеком. 

И вот прошла уже бездна лет, а я как сегодня слышу его отеческий голос и даже вижу в дымке его лицо. Знаменитые Журавлевские казармы, куда мы, наконец, пришли, представляли из себя высокие красно-кирпичные здания. Там я сдал экзамены на ефрейтора и, позже, всегда в шутку говорил, что в армии у меня был такой же чин, как у Гитлера. 

Первые атаки 

После окончания учебы меня направили в специальный лыжный батальон, входивший в состав Северо-Западного фронта. Когда мы ехали на фронт, несколько наших бывалых парней утащили из соседнего поезда муку – до сих пор помню мешки из плотной коричневой бумаги. Получились потрясающие лепешки: мы их готовили на буржуйке. И в вагоне началось пиршество. И никто из нас не думал, что мука-то краденая, совершено преступление. Помню, как я сам ел эти лепешки, и – никаких угрызений совести! Этот случай потом очень пригодился мне как актеру. Я понял, что когда имею дело с каким-то образом, надо говорить не об одной черте характера, а о множестве. Как говорил Лев Николаевич Толстой, в человеке много всего намешано. Толстой прав!

Запомнился один из боев. Мы лежим, зарывшись в снег, на поле, команды наступать нет, в синеве виднеется деревенька. Впереди – парень, мы с ним переговариваемся. 

Но вот раздается команда, мы поднимаемся, он – впереди меня. Почти сразу он падает, но это не производит на меня сильного впечатления: я знал, что на войне убивают. Но потом пошел густой снег, и на моих глазах его стало засыпать. Снег его все засыпал и засыпал, он не двигался, и это было уже страшно. Только сейчас я с ним разговаривал, и вот человека нет! Эта смерть произвела на меня ошеломляющее впечатление.

Но во время первых атак я ничего не боялся. И только когда в 1942 году получил ранение в руку – у меня перебило кость, повредило лучевой нерв, как будто тебя молотом от наковальни ударило по руке, и рука отпала – я дико испугался, подумав: «А если такой удар по голове?» Сейчас мне кажется, если бы я продолжал воевать дальше, то не был бы так неосмотрительно неосторожен, как раньше, был бы мудрее, а, стало быть, и полезнее. Ну а тогда я попадал из одного госпиталя в другой, пока, наконец, не оказался в Ярославле в тыловом эвакуационном госпитале. Там меня комиссовали: лучевой нерв перебит, рука не работает. Я долго лечился, но мне никак не могли восстановить руку. До сих пор, если по ней ударить, она болит.

Война и актерство

В жизни у меня были всего три военные роли. В конце 60-х годов наш театр русской драмы им. М. Ю. Лермонтова был на гастролях в Москве, мы выступали на сцене Малого театра. После спектакля ко мне подошел помощник режиссера Юрия Озерова, который тогда снимал фильм «Освобождение», и говорит: «Мы хотим вас снять в роли немецкого генерала». 

Кто видел фильм, наверняка помнит, что в первой части был эпизод, где генерал, которого в те времена еще боялись назвать Власовым, беседует с сыном Сталина – Яковом. Я спросил у Озерова: «Что мне играть?» Знал, что Власов – предатель, и на нем, как говорится, пробы ставить некуда. Режиссер ответил: «Играйте усталого человека». Только актер может понять подобную подсказку. 

Эпизод в фильм вошел, и это была моя первая встреча с Власовым на «Мосфильме». Потом на студии им. Горького снимали фильм «Родина солдат» о генерале Карбышеве. Меня нашли по картотеке, и я снова играл Власова.

Третий фильм – «Орлята Чапая». В нем рассказывается о том, что при чапаевской дивизии был драматический кружок и я был его режиссером. Роль очень яркая, комедийная. Правда, в этом фильме мне не пригодился военный опыт, но было интересно.

Юрий ПОМЕРАНЦЕВ, народный артист РК