«Та самая» правда войны...

Русский Иван

Мой родной дядька Иван Михайлович Минакин (призванный Кас­келенским райвоенкоматом Алма-Атинской области весной 1941 года на армейскую переподготовку) попал в плен на восьмой день войны: строил доты южнее Бреста. Многое мне рассказал!

Идет политрук, газетой машет: «Войны не будет!» Какой там, не будет! Вот она – река Буг. До немцев – сотня метров. Они уже снаряды у орудий укладывают. На виду, горой, не таясь. «Их после операций на Западе сюда на отдых вывели, – гнет свое политрук. – Это они нам нервы щекочут. Но мы им провокации не подарим!»

– Была суббота, – вспоминал дядька. – Мы сходили в баню. Посмотрели фильм. И легли спать. В четыре часа утра война началась. Не в четыре. Не скажу. Чуть рассвет засерел. И тут как рвануло – полказармы на воздух. Меня вместе с рамой выбросило в окно. Обезумевшие кони мечутся по двору. Кругом все горит, взрывается и свистит. Натолкнулся на два мертвых тела: наши, из алматинского Тастака призванные. И я пополз к «Комсомольскому доту». Мы ж его сами бетоном и заливали: камешки, как голубиное яйцо! Заползаю внутрь дота, бросаюсь к пулемету. В амбразуре Буг как на ладони. Немцы переправляются. А у пулемета – ни затвора, ни патронов. Вот вам и не допустить провокаций!

Рассказывал дядька как отступали. А проще – драпали. Как с другом фашиста какого-то прикончили. Как давились от голода его колбасой. Как мотоциклисты окружили. Кто руки не поднимал – косили из пулеметов. Как отстреливался из нагана оказавшийся рядом полит­рук, с каждым выстрелом вскрикивая: «Дочку жалко! Дочку жалко!..» (И последнюю пулю – себе). А молоденький лейтенант крикнул: «А я стреляться не буду!» Так и пошел с нами в плен.

– Навели на меня немцы пулемет, – вспоминал дядька, – и вдруг как давай смеяться и пальцами на мои ноги показывать. А у меня – два правых сапога надеты! Я столько дней в них протопал и даже не обратил на это внимание. Гонят нас от Буга. Кто в кальсонах, кто босой. А летчики в... унтах! Мы говорим: «Ну ладно мы, землеводные, но вы-то почему не улетели?!». «А с самолетов, – говорят, – моторы сняты».

– Привели к ночи в какую-то лощину, – рассказывал дядька. – Пулеметчики на буграх. И стали немцы себе мясо варить. А у нас от голода в голове все мутится. Разыграли «на спичках-палочках», и выпала судьба мне к котлу тому ползти. Спасибо, луна за тучи зашла, а то б лежать мне навечно у того котла... Подползаю, пытаюсь кусок вытащить... голыми руками. А котел бурлит-кипит!!! Я закусил губы до крови, чтоб не закричать, сунул руку в это варево, ухватил кость. Еле вытащил, еле, прячась, дополз и кость эту дотащил. Руки и бок потом месяц от ожогов заживали. А ребята все это полусырое мясо вмиг разорвали и проглотили. Как есть, вывалянное в пыли и грязи!..

Плакал мой дядька после первой же рюмки навзрыд: «Как он (немец) издевался!» И стоял мой дядька дважды под расстрелом: был девятым, но не десятым; был вторым, но не первым и не третьим.

До конца своих дней дядька не посмотрел ни одного фильма о вой­не. Он не мог видеть немецкую форму, он не мог слышать немецкую речь! К слову, в 1945-м дядьку спасли американцы, и пришел он домой из немецкого концлагеря, уже «откормившись». А был «бараньего веса».

А еще дядька поминал добром французов и чехов: в лагере они относились к ним с теплотой. Им Красный Крест помогал, а нашим – никто. Сталин ведь изрек, что в Красной армии пленных нет, а есть лишь изменники Родины. И посему не было горшей судьбы, чем у советских военнопленных. И тут ты враг, и там – предатель.

...После войны Иван Михайлович работал трактористом в колхозе «Прямой путь» под Алма-Атой (теперь это поселок Иргели Карасайского района). Все бы ничего, но два раза в месяц – в день получки и аванса – дядька подходил к калитке нашего дома с неизменным (и уже полупустым) шкаликом в кармане. Мама слезно просила меня «сопроводить» брата, и я, тринадцатилетний пацан, шел следом, чтоб «дядьку никто не обидел».

По пути следования дядя Ваня выискивал обязательно немецкие дома, подходил к каждой калитке и злобно, с болью и яростью, кричал «во всю Ивановскую». За словом «фашисты» шел семиэтажный мат, от которого вяли уши. Потом дядька констатировал главное: «Я русский казак! Я прошел от Японии до Франции. Я вас!..». И завершал тирадой о том, где он всех фашис­тов видал...

Немцы прятались. А в чем они были виноваты? Тоже высланные с Волги, тоже хлебнувшие трудовых лагерей и сталинской комендатуры. Я краснел и сжимался в комок от стыда – но что я мог сделать?! После часа позора мы подходили, наконец, к калитке минакинского дома, и я «сдавал» дядю Ваню его жене – тете Поле.

Первые годы, после прихода с войны, дядьку несколько раз забирала милиция. Но слова «был четыре года в плену» объясняли все. На него махали рукой, и ситуация «улаживалась» до очередной получки. И повторялась вновь, и вновь. Буйство продолжалось уже дома. Но тут выручал чеченец-сосед. Мусой его звали. Здоровый, и сыновья – в него, все как один. Придет, дядьку свяжет, положит на сундук: «Зачем жену обижаешь?». Но скажет это с пониманием, с болью. Потом чеченцам разрешили вернуться туда, откуда их выслали, и Муса уехал.

Дядька никогда не называл Сталина Иосиф, а только «Ёська». И плакал навзрыд: «Ёська продал! На весь вагон одна винтовка была. В пасть ехали!». «То, что вам говорят про войну – там 10% правды», – вот его слова. И еще помню дядькино: «В плену было всякое, но среди офицеров не было подлецов».

Передо мной бумага, датированная 3 мая 1983 года. Написано со слов Ивана Михайловича его дочерью Натальей в Каскеленский райвоенкомат. Уже сам заголовок «дядькиного послания» бьет в глаза: «Объяснительная». А правильней было бы написать «Пояснительная». Не в чем объясняться солдату!

Вот старая карточка дядьки – все, что от него осталось у меня: три сантиметра на четыре. Снизу листок с припиской: «Год рождения 1915. Призван на переподготовку из Алма-Аты 20 марта 1941 года в 346-й строительный батальон Брестского укрепрайона, местечко Драгичино. Образование четыре класса. Строитель-арматурщик. Командир роты Лушников, помкомвзвода Осадчий, командир отделения Шуклин. Больше никого из командиров не помню».

Эх, сейчас бы мне с дядькой поговорить! Но не судьба. Уже четверть века он спит в земле сырой...

На байдарке по... волжскому льду!

В молодости я работал на юге Казахстана заместителем редактора областной газеты. И как-то (чтобы не засиживаться в «руководящем кресле») сам поехал перед Днем Победы в кызылординский военкомат «найти героя». Перерыл немало бумаг, и наконец мой взгляд остановился на наградном листе одного ветерана: четыре (!!!) медали «За отвагу». И все. Ни гвардии, ни орденов, ни партбилета, ни даже ефрейторских лычек. Рядовой войны. Я нашел его потом, еще внушительного исполина, с уже согнувшимися под грузом лет плечами. Фамилия за давностью лет выветрилась, а имя помню – Василий. Четыре боя за всю войну. Четыре ранения. Четыре госпиталя.

На себе, на своих шрамах он показывал мне «живую историю». Вот кинжалом в Белой Церкви полосонули: дрались врукопашную, в пыли немца сзади не заметил. Тот сверху бил. Друг плечо подставил, скользнул кинжал. Только руку располосовал. А вот эти шрамы за Ягодную балку под Бекетовкой (на южной окраине Сталинграда). «Метров двести, – говорит, – и пробежали. Немцев из первой траншеи выбили. Шрапнель сверху ударила... Кровью истекал. Но снова друг вытащил из траншеи, дотащил до санитаров».

Так вот! История деда только начинается. Приведу в прямой речи, как сохранила память.

– Вытащили меня на берег Волги. Много нас, раненых, под обрывом лежит. Головой вертеть не могу, но голоса и стоны слышу. Как нас через Волгу переправить?! Катером нельзя – уже лег первый лед. На санях – провалимся. Лед еще тонкий. И вот укутали меня в одеяло и положили в лодку-байдарку. К лодке этой прикреплена большая веревка с крюком на конце, а другой конец привязан к лошадке впереди. Мою правую руку медсестра положила на этот крюк и сказала: «Провалится лошадь под лед, пока будет барахтаться и пойдет ко дну – ты успеешь выдернуть крюк с веревкой и отбросить его. Байдарка деревянная, на льду останется. Если что, мы тебя потом с реки вытащим. Ты не первый и не последний».

И вот потянула меня эта лошадка через Волгу. На спуске я ее рассмотрел: худая, кожа да кости! Аж шатается. Лежу и молюсь. И матерью божьей ее благословляю: не провались, не угоди в полынью от немецкой бомбы! А она, умница, все преграды стороной обходит! Дотащила-таки меня до того берега. Вынули меня из байдарки, стали в сани укладывать, чтоб везти в гос­питаль. И тут я увидел глаза этой лошади! Сколько живу – не забуду!

А когда меня уже увозили, я чуть приподнял голову и вижу с бугорка: лошадка снова потащила байдарку с веревкой на тот берег. С пат­ронами ли? Сухарями? С бинтами? Ладно мы, люди. А какие страдания и за что приняла эта лошадь!

С той встречи с дедом (а мате­риал свой я, помнится, так и назвал: «Двести метров войны...») прошло уже больше четверти века. Жив? Вряд ли. А история эта врезалась в мою память навсегда. Ведь это и есть та самая правда войны...

Сопки Манчжурии

Летали недавно с сыном в Алматы повидать близких и поклониться могилам родных. Заглянули и в гости на бывшую машиноиспытательную станцию КазМИС (теперешний Калкаман) к потомку уссурийских казаков, брату моей матери Тимофею Минакину (один он из старейшин нашего рода на сегодня остался). Встретил нас старый солдат историей невероятной, из «потустороннего мира». Рассказывал, и нас самих дрожь пробивала...

– Наша армия в августе 45-го наносила по японцам удар на Муданцзян. Народ у нас в основном был «битый», «втянутый в войну» и переброшенный с германского фронта «во всеоружии». Дожди в приграничье размыли все. Но мы быстро взломали оборону и ушли вперед. Артиллеристы тащат орудия на тягачах: «Да это не война!». Танкисты громыхают мимо: «Да это не война! Вот под Кенигсбергом было!..»

А для нас – для пехоты – война! Все размокло, раскисло, разлезлось.

На второй неделе боев пообрывались все. Одежда висит лохмотьями (хоть японскую в отбитых складах надевай!) Соль на гимнастерках от пота – ножом соскребай. Тряхнешь исподнее – вшей с десяток. На ногах мозоли бугром, хоть бритвой режь – не ощущаешь.

...Шел за мной на марше солдат. Я-то ростом невелик, последний в строю. Он говорит мне: «Я не дойду, умру. «Лягушатины» напился из болота. А таблетку сэкономил. Понос полощет уже который день». Питьевая вода за нами не поспевала. Поэтому нам давали какие-то американские таблетки. Раздвинешь зеленый мох в болоте, портянку постелешь, таблетку бросишь и, как козлик «братец Иванушка» из той сказки, эту жижу сосешь.

Приободряю его как могу. Но вижу – зачах солдат. Я уже и автомат его себе на плечо взял. А он все отстает и отстает. И вдруг тихонько-тихонько потянул вправо к обочине, упал и... затих. Я штык вытащил, зубы ему раздвинул, воды плеснул. Бросился санитар с сумкой и порошками. Поздно. Умер солдат! Вроде как был приказ Сталина тела на маньчжурской стороне не оставлять, по возможности вывозить на нашу территорию и хоронить в родной земле. Но ушли мы уже от границы сотни на полторы километров, и похоронить солдата командиры приказали прямо здесь, у дороги. Мы с ребятами ему могилку и выкопали. Определили его «в Наркомзем», земличкой присыпали, дали прощальную очередь – и ушли...

Добили Квантунскую армию, вернулись, кто куда мог. Работал я в Приморье, в Сибири, а перед пенсией переехал поближе к родне – в Казахстан. И никогда не вспоминал о том солдате, я ведь даже имени его не помню – ко всем тогда обращались по фамилии, так он и остался для меня – рядовой Ярыгин.

И вот недавно ночью он мне приснился. Как живой. Стоит у того же самого поворота маньчжурской дороги, на том же месте, где мы его и похоронили. И говорит мне с обидой: «Вот вы живете, а я тут под дождями в мокрой яме лежу. Заберите вы меня отсюда! Я уже ко всем обращался. Никто не помог. Ты – последний...» И так все это явно, руку протяни и дотронешься!

Не мистический я человек, а прос­нулся в холодном поту. Еле дождался утра. С рассветом поехал в церковь в Алматы свечку за упокой души его поставить. Купил на полпенсии конфет и детям в поселке раздал: помяните! А ночью снова его вижу. Опять явно, как живого. Опять на том же месте: стоит, смотрит на меня и молчит. И все. Как отрезало. Никогда его с тех пор уже во снах не видел.

Вот как вы мне все это объясните?! Кто б рассказал – не поверил. Столько лет прошло. И вдруг – как живой! Значит и вправду что-то есть в «том» мире!» – заключил свой рассказ.

Анатолий ЕГОРОВ, специально для «Казахстанской правды»