«Айналайын, Елена, көп жаса»

– Я не совсем хорошо знаю казахский, – скромно говорит Елена. – Язык иной раз не слушается – не могу выговорить вслух отдельные слова. Вот сейчас, например, взялась штудировать «Ситуативный казахский» Каната Тасибекова, где расписаны понятным языком все подходящие для ситуации понятия. Большое спасибо автору за его труд. «Уайымдамаңыз, құдайдан сiз үшін дұға тілеп, шипа сұраймыз» – «Не переживайте, будем молиться, чтобы у вас все получилось», – подбад­ривает он меня на занятиях в своем клубе «Мамиле».

Как пришел казахский язык в мою жизнь и что заставило меня приобщиться к нему? А у меня такое желание было с детства. Дед мой благодаря казахским друзьям немного говорил на нем. Когда я пошла в школу, он, помнится, проверяя у меня уроки, все спрашивал: «Бiлесің бе, әлде білмейсің бе?» – «Знаешь или не знаешь?» Но, к сожалению, получилось так, что мы жили не в казахскоязычном окружении. Потом, когда поступила в педучилище, пыталась заставить подружку Гулю говорить со мной на казахском, а она все отмахивалась: «Мое имя обозначает цветок, а у Махаббат, сестры, – любовь». А потом, когда я ее совсем достала, призналась, что понимает, но не говорит на родном языке. Поэтому на какие-то вопросы апашек в автобусе отвечала или кивком головы, или по-русски.

А дальше меня жизнь закрутила-завертела. Замужество, семья, дети, работа. Так бы и продолжалась эта круговерть, когда говоришь скороговоркой, чтобы все успеть, но настала другая жизнь. Детский сад, где я отработала 13 лет воспитателем высшей категории в немецкой группе, закрылся. Но надо было выживать, и я выучилась на повара. Работа для меня в те тяжелые годы (это был самый конец 90-х) нашлась в хосписе. Меня туда приняли на время – пока штатные повара были в отпуске. Когда обе поварихи вышли на работу, оставили еще на два месяца сестрой-хозяйкой, потом одна из них сломала руку, и меня снова поставили к плите.

В конце концов, я попросила, чтобы поставили уж кем-нибудь на постоянную работу. Нашлась вакансия младшей медсестры. Это что-то вроде санитарки, которая ухаживает за безнадежными пациентами. Позже меня пытались снова поставить поваром, но я уже поняла, что мой крест – помочь человеку достойно прожить последние дни ­своей жизни. Вот так и пролетели в хосписе 22 года моей жизни.

Приступить по-настоящему к изучению казахского языка меня заставила сама жизнь. К нам иногда поступают казахскоязычные пациенты из аулов и оралманы. У меня сердце разрывается, когда обессиленный болезнью человек, собирая остаток сил в кулак, что-то пытается объяснить на родном языке, а я его не понимаю. Обложившись словарями-разговорниками, начинала с самого простого – с приветствий и пожеланий доб­рой ночи. Оказывается, пожелать доброй ночи можно очень красиво, поэтично, а главное – с глубоким смыслом – «жайлы жатып, жақсы тұрыңыз». Это не просто пожелание, чтобы ночь прошла спокойно, а чтобы отдых был комфортным, в удобной позе. А ведь действительно: если это будет так, то человек хорошо выспится и встанет отдохнувшим. Всего два слова, а глаза у людей наполняются теплом и надеждой на то, что завтрашний день принесет облегчение.

Кстати, в моей нынешней работе много общего с предыдущей, когда я работала с детьми. Науқастар (больные) требуют того же самого – внимания, заботы и ласки. Поэтому мне не так уж и сложно было переключиться с одной работы на другую. Когда-то, работая с детьми, я повторяла им слова великого учителя Сухомлинского: «Словом можно убить – и оживить, ранить – и излечить, посеять смятение и безнадежность – и одухотворить». Но здесь, в пос­леднем пристанище надежды, как называют хоспис, эти слова обретают совсем другой смысл. Ведь обычные фразы «апа, тағы да бiр көрпе керек пе?» («апа, может, дать еще одно одеяло?»), «ата, ас дәмді болсын» («ата, приятного аппетита»), «қайырлы таң, балам» («доброе утро, сынок») могут сделать, как сейчас говорят, день, возродить веру и найти силы жить дольше вопреки приговору.

На мое желание скрасить жизнь своих подопечных улыбкой и ласковым словом они мне отвечают тем же. «Бiздiң күнiмiз келдi» – «Солнышко наше пришло», – говорят аташки и апашки, когда я, заступая на смену, захожу в палату.

Улыбнешься, как родному человеку – и больным, пусть и самую малость, чуть-чуть, но легчает. Так было всегда, но последние месяцы, когда хоспис тоже был на карантине, стараешься выложиться на все сто, чтобы дать понять людям, что они не одни, ты с ними рядом. К слову, я чаще делаю видеозвонки, чтобы человек мог поговорить со своими близкими.

Бывает, больной просто лежит и думает свою грустную думу, и жизнь из него будто бы незаметно выходит. В такие моменты я спешу вмешаться. «Балаларыңыз сiздi өте жақсы көредi. Дәрігер бәрі жақсы болады деп отыр» – «Я заметила, ваши дети вас очень любят, а доктор сказал, что все будет хорошо». И раз – в глазах вспыхнул огонек, а щеки чуть-чуть зарумянились.

Возможно, где-то там, далеко, на уровне подсознания, человек уже мысленно прощается с близкими и любимыми навсегда, но когда на родном языке слышит обнадеживающие слова, то так бывает благодарен! Один аташка сказал мне однажды: «Какая же ты, Елена, молодец. Сердце у тебя большое».

Подопечные у нас в основном очень пожилого возраста, и ведь до чего дошло – я даже в маршрутке, когда еду на работу или обратно домой, ищу глазами апашек и аташек, чтобы помочь им. Когда они слышат:«Отырыңыз, апа», то рассыпаются в благодарностях: «Ой, қызым, сен қандай ақылдысың, кандай әдемісің! Рахмет! Татарсың ба?» – «Доченька, какая же ты умница и красавица. Ты татарка?» «Жоқ! Мен орыспын». – «Кiм болсаң да, аман жүр, айналайын».

То, что я уже который год целенаправленно учу государственный язык, отразилось и на моей семье. Родные незаметно для себя присоединились ко мне. Особенно внуки, а их у меня пятеро. Их свежая память все схватывает на лету. Так что у меня есть стимул заговорить на главном языке моей родины в совершенстве, чтобы внуки всегда чувствовали себя здесь дома.

…Это очень тяжело – видеть, как человек уходит из жизни. Санитары держатся здесь не больше 5 лет. Это считается уже большим стажем. Когда новенькие узнают, что я работаю 22 года, то несколько раз переспрашивают, не веря ­своим ушам. Я и сама не ожидала. ­Первое время говорила самой себе: вот детские сады откроются, и я уйду снова работать воспитателем. А потом поняла, что я здесь нужнее, хотя за 22 года так и не привыкла к смерти.

Пациенты ведь не родственники мне, но эмоции сдерживать трудно. Особенно тягостно и ­тоскливо, когда уходят молодые. Да, да! И они тоже попадают к нам. Максимке было всего полтора годика, Гузяль – четыре, Роману – 15, Диме – 16, Ксюше – 17, Алексею – 18. Не то что по именам, я их всех помню на лицо. Настолько невыносимо, когда уходят дети, что я после очередной такой сердечной травмы снова собираюсь искать другую работу. И каждый раз меня останавливает мысль, засевшая в подсознании: «Кто им поможет, если не я?»