Почему люди тянутся к звездам?

– Олжас Омарович, 60 лет отделяют нас от ликующего 12 апреля 1961 года. За эти десятилетия в жизнь пришло не одно молодое поколение. Для них полет Юрия Гагарина – уже история. Но мы помним, как тогда мир забыл о распрях Востока и Запада, – ведь Человек вышел за пределы атмосферы, в безграничную Вселенную! И в этой атмосфере всеобщего подъема с космической скоростью Вами была написана поэма «Земля, поклонись человеку!». Кстати сказать, «совершенно секретная» информация о полете нашего человека в космос стала Вам известна уже накануне. Об этом Вы рассказывали и мне, и другим журналистам, в том числе Владимиру Снегиреву, который написал о Вас книгу, вышедшую недавно в Москве в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей».

– О полете первого человека в космос я узнал тогда от главного редактора «Казахстанской правды» Федора Боярского, ведь он входил в партийную номенклатуру. И космодром Байконур находится на территории Казахстана – это тоже не надо сбрасывать со счетов.

Мне кажется, о предстоящем запуске знали или догадывались и другие редакторы газет. Но правильный вывод сделал один Федор Боярский. В других республиках никто не шелохнулся. Ну, полетит человек в космос и полетит – что тут такого? Собаки же летают.

Они не оценили масштаб события или по привычке ждали указаний свыше: как освещать. А Боярский был мыслящий профессионал. Он меня вызвал и сказал: «У тебя техническое образование (Олжас Сулейменов окончил гео­логоразведочный факультет Казахского госуниверситета. – Авт.), ты должен понимать, что все это значит. Так что садись и пиши в номер стихи. Дадим их прямо под правительственным сообщением. Только надо с наст­роением, понял?»

Сначала пытался отказаться, мол, не справлюсь, в редакции есть и другие, куда более опытные стихотворцы. Но Федор Федорович был непреклонен: «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть! Иди исполняй!»

И я написал несколько строф, ведь поначалу воспринял это как рядовое задание. А когда на следующее утро пошла такая волна всенародного восторга, когда мое стихотворение, размноженное в тысячах листовок, стали сбрасывать с самолета, тут до меня стало что-то доходить.

– Те двадцать с небольшим строчек, что были опубликованы 13 апреля 1961 года на страницах «Казахстанской правды», стали прообразом большой поэмы, которая появилась чуть позже. И это время Вы назвали «самой счастливой порой в писательской биографии».

– Я тогда находился под таким впечатлением от полета Гагарина, что днем и ночью писал свою поэму «Земля, поклонись человеку!». В начале мая 1961 года она была уже издана. У книги была черная лакированная обложка, пронзенная наискосок красным маршрутом – названием.

После этого моя карьера как поэ­та начала развиваться с космичес­кой скоростью. Поэму передавали по Центральному телевидению и радио, печатали в газетах. Я почти каждую неделю выступал в каком-то городе: на заводах, фабриках, в студенческих аудиториях. Вот такой был успех!

– Помню одну из таких встреч, правда, уже в 70-е годы. Переполненный зал Дома культуры в Кокчетаве, среди зрителей и я, выпускница филфака КазГУ, работающая в местном пединс­титуте. Мест свободных нет, стою в проходе, счастливая уже от того, что удалось пробиться на эту встречу и увидеть любимого поэта.

Помню, как яростно Вы читали отрывки из своей поэмы и как в ответ зал взрывался овациями! До сих пор живо ощущение восторга, когда замирала душа и мурашки бежали по телу.

Как рассказывала Ваша сест­ра Шолпан Карагулова, Вы и писали эту поэму так же яростно. «Мы в те дни боялись к нему обращаться. Олжас был в каком-то почти нев­меняемом сос­тоянии, запирался на кухне и там кричал стихи. Он был так возбужден, что рифмы сначала выкрикивал, а уж потом записывал». И эта буквально космическая энергия, которой были Вы заряжены, передавалась и читателям, и слушателям.

– Я считаю, что после мая
1945-го полет Гагарина был первым событием, объединившим всю Землю одним чувством. Да и во всей истории человечества мало было таких звездных мгновений, когда все люди почувствовали бы себя единой семьей. Не случайно знаменитый американский фантаст Рэй Брэдбери сравнил это событие с выходом рыб на сушу.

Это был поистине переворот в человеческом сознании. В тот день все люди вдруг поняли, что они не просто американцы, китайцы, русские, казахи или французы. Не просто люди, а ЗЕМЛЯНЕ. Один факт сразу сплотил всех. Земляне как-то ясно вдруг поняли, что все они на одном космическом корабле – на Земле.

– В поэме Вы об этом сказали так: «Нет Востока ⁄ И Запада нет, ⁄ Есть ⁄ Восход и закат. ⁄ Есть большое слово – ЗЕМЛЯ!». Но сейчас, через десятки лет, эта глобальность, всеохватность мышления стали утрачиваться. Мир стал дробиться, люди начали разбредаться по национальным квартирам. А как Вы сейчас относитесь к тому юношескому творению? Не хотелось бы что-нибудь исправить?

– 12 апреля я считаю днем своего официального вступления в союз сочинителей стихов и поэм. А первая моя поэма, написанная в том апреле, недавно впервые переиздана. Это сделал журналист Валерий Жандаулетов. Я снова почитал ее и понял: ни строчки не хочу поправить! Она честно передает чувства и мысли 25-летнего автора, его искреннее понимание тогдашней страны и мира.

Скажу больше: некоторые страницы я читал вслух, со слезой.

А вообще в апреле у меня две даты, которые я обязательно отмечаю бокалом вина или рюмкой. Много лет назад 1 апреля мы с Маргаритой Владимировной зашли в районный загс на улице Карла Маркса и стали супругами. 1 апреля в мире считают Днем дураков, «задуманное в тот день никогда не сбывается». Но это наше «дурачество» продолжается более шести десятков лет. А вторая дата, конечно, 12 апреля – полет Гагарина.

– А как он отнесся к поэ­ме. Вы, насколько знаю, были знакомы?

– Я бывал на нескольких массовых мероприятиях, где меня ему мимолетно представляли. Но отрывки из поэмы «Земля, поклонись человеку!» в моем чтении он услышал в ноябре 1967 года в Моск­ве, на церемонии вручения мне премии Ленинского комсомола СССР, и в июле того же года – на площади станицы Вешенской на Дону, куда Михаил Шолохов пригласил поэтов из разных стран. Не помню, по какому поводу. Но помню, что в этой встрече, продолжавшейся три дня, приняли участие Юрий Гагарин и Сергей Павлов – руководитель Союзного комсомола. Я читал на площади перед станичниками. И потом на застолье в Гостином доме Гагарин попросил почитать еще.

Для меня поэма «Земля, пок­лонись человеку!» стала чем-то вроде мгновенной фотографии моего тогдашнего состояния. И сейчас сквозь толщу розовости стиха (строки поэмы, с самолета разбрасываемые над весенней Алма-Атой 60-х годов, напечатали на розовых листках. – Авт.) просачивается все яснее темное чувство утраты человека, которому была посвящена эта вещь.

Последний раз я видел Юрия Гагарина тем летом 1967-го в станице Вешенской. Мы играли на берегу Дона в мяч, и Гагарин сильно порезал ногу о раковину. Он, смеясь, отмахнулся от помощи и, подпрыгнув на одной ноге к берегу, опустил раненую ногу в воду. Розовая, пушистая струя потянулась вдоль берега. Это мне хорошо запомнилось.

– Юрий Гагарин действительно был героем не только своего времени, но и символом целой эпохи. Новое время взрастило новых героев, на которых равняются нынешние молодые. Они не мечтают стать космонавтами. Может, действительно, Гагарин и ему подобные – уже архаика, герои не нашего времени?

– Что я могу сказать по этому поводу? По утрам я гуляю с Дали, моим четверолапым дружком. Недавно встретил симпатичного бойкого парнишку с такой же собакой породы джек-рассел на поводке. Несколько кварталов прошли вместе. Поговорили на разные мальчишеские темы. Он сообщил, что, как только станет теплее, с родителями полетит в Турцию, где ему очень нравится. Выяснилось, что он мечтает стать летчиком и водить самолеты в разные страны: «Знаете, сколько они зарабатывают!» «Космонавтом не хотел бы стать?» – спросил я. – «А сколько они получают?» Я не смог ответить.

Может, ответственные за воспитание новых поколений пояс­нят, почему рынок так плотно вошел в жизнь и вытеснил из нее все, не имеющее реальной базарной ценности, – настоящее искусство, литературу, науки? А вместе с ними обесцениваются их производные – душевность, благородство, честность, совестливость, человечность. И культура, стремительно упрощаясь, сводится к разного рода культам. Религиозным в том числе.

– Вы сказали, что полет Юрия Гагарина стал вторым после Победы 1945-го года мощным объединительным фактором, когда народы всего мира почувствовали себя единым целым. Что, на Ваш взгляд, сейчас может объединить людей разных стран? И возможно ли такое в современном, раздираемом противоречиями мире?

– Во второй половине ХХ века политическим маяком для Запада стала идея глобализации. Она постепенно распространилась и на Восток. Помню лозунг начала 80-х: «Мыслить глобально, действовать локально». Но стремление «действовать локально» так увлекло многие режимы, что глобализация на практике стала превращаться в локализацию. И сегодня вместо контуров будущей глобальной независимости человечества мы видим массу местных, мелких независимостей, противостоящих друг другу. Так каменная глыба покрывается множеством трещин и превращается в тысячи песчинок, где каждая независима от другой. Хорошо это или плохо? Ответ возлагается на будущее.

– А что в настоящем? Ведь Вы не только большой поэт, писатель, ученый, но и дипломат, более десяти лет проработали в качестве постоянного представителя Казахстана в ­ЮНЕСКО, знаете страны Запада, как говорится, изнутри. Можно ли сказать, что уже идет война цивилизаций и Ваша формула «Нет Востока и Запада нет» несколько устарела?

– «Холодная война» цивилизаций идет уже давно. ЮНЕСКО проголосовало за наше предложение объявить Десятилетие сближения культур с 2013 по 2022 год. Генеральная Ассамблея ООН утвердила это решение. А чтобы культуры сблизить, надо понять, почему они разошлись? Десятилетия для этого мало.

Осуществление проекта представляется возможным, если этими большими и малыми песчинками будут руководить интеллектуально продвинутые элиты – настоящие Homo Sapiens, а не просто Homo, оказавшиеся случайно наверху. Если настоя­щие элиты будут настойчиво претворять в дело единственно реальную Формулу Пути в будущее: От веков зависимости – Через период независимости – К эпохе осознанной взаимозависимости.

Первый этап пути завершился человечеством (пусть хотя бы вчерне) в первой половине ХХ века. Второй – начал активно выполняться во второй половине, чему способствовал процесс деколонизации, запущенный США после 1945 года. Остался третий, может быть, самый протяженный и противоречивый, но способный сохранить человечество.

Это когда элиты будут способны понимать общую цель – ­добьются осознанной взаимозависимости государств в экономике, политике и культуре. Только такая глобализация будет объединять этносы, а не превратит наиболее успешные государства в арены споров, расп­рей и в итоге – в новые империи, какими могут стать Америка, Россия, Китай.

– Полет Юрия Гагарина действительно стал возможным благодаря усилиям тысяч и тысяч людей разных национальнос­тей. Сейчас крупные государства в погоне за лидерством становятся еще более одинокими. Начинается борьба за космичес­кие пространства. Правомерно ли делить космическое пространство на свое, национальное и на пока еще чужое?

– Без комментариев.

– Хорошо, спрошу о другом. Как Вы считае­те, почему сейчас поэ­зия не вост­ребована обществом, как, например, в 60–70-е годы прошлого столетия, когда поэты выходили на площади и стадионы, собирая тысячи людей? В свое время Евтушенко сказал, что «поэт в России – больше, чем поэт». Вы с этим согласны?

– Согласен. Поэт – своего рода посредник между людьми и высшими силами. Слова поэта, его желания быстрее доходят до Бога, наверное, потому что он выражает не свои личные чувства или желания, а групп людей, народа. Поэтому в тех обществах, где осознается значение поэзии и культуры, поэт действительно больше, чем поэт. Здесь Евтушенко точно заметил.

Поэзия – дело общественное, как и поэт – общественный деятель. Кстати, у настоящего поэта даже в личных мотивах, как в кап­ле, отражаются настроения массы людей, обобщенный людской опыт. Тем, насколько поэт способен выразить именно это общее, и определяется его масштаб, как творческий, так и личный. Если же он выражает только свои переживания, это не поэзия. Это хобби, как вырезание лобзиком.

– Да и литература сейчас носит некий оттенок коммерции, работая на рынок.

– Кроме того, что я писатель, я еще и читатель, и порой мне очень трудно найти книгу из новых. Крайне редко попадается что-либо интересное, в основном это переиздание классиков… Литература, даже с претензиями на серьезность, допускает непрофессионализм. К сожалению, уже утрачено чувство слова, чувство фразы. Ведь раньше одна литературная фраза могла возбуждать всю страну в течение определенного времени. Ее пересказывали, переписывали.

– Особенно во времена «оттепели»...

– Мне дорого то время именно тем, что литература, да и вообще искусство, были необыкновенно востребованы.

– И вот, казалось бы, странно: тогда многое не разрешалось, свирепствовала цензура, а появлялись великолепные книги, снимались талантливые фильмы. А сейчас вроде все можно – пиши, издавай, лишь бы были деньги, а стоящего появляется мало.

– Как известно, по профессии я геолог-нефтяник. Моя дипломная работа – «Механика образования соляных куполов Огненской неф­теносной структуры». В Западном Казахстане есть геологичес­кие участки земли, состоящие из соли, поперечником в десятки километ­ров. Такой соляной шток, типа гриба, вырастает в земле, а под карнизом у него нефть. Гео­логи сначала определяют, где есть такой шток, ищут карниз, а потом оттуда выкачивают нефть.

Я заметил, что соляной шток растет очень быстро, когда на него налегают большие пласты земной коры. Он просто рвется вверх. Но как только приближается к поверхности и давление уменьшается, скорость его роста сразу становится меньше. Вот такой в природе существует парадокс.

Видимо, это относится и к литературе, и к любому творчеству. Говорят, цензура задерживала развитие литературы. Но в условиях цензуры творили Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Толс­той, Чехов...

Мы тоже работали в условиях жесткой цензуры и в борьбе с ней находили такие изощренные ходы, что настоящая литература прорывалась со страшной силой. Так было и в театре, и в кино, и в живописи. Вероятно, сопротивление рождает в человеке активность.

– Так, может, возвратить цензуру?

– В том виде, в каком была, конечно, нет. Но сис­тема запретов, своего рода самоцензура должна быть в соз­нании каждого, в том числе и поэта. Всегда должны быть какие-то зап­ретные темы для самого себя. Я это четко соб­людаю, говоря «нет» пропаганде войны, нацио­нальной исключительности, пропаганде религии, порнографии и любого насилия. Это нормальные ограничения для любой цивилизованной страны. А вот когда все разрешено – это уже не свобода, а беспредел. Я такую свободу слова не воспринимаю, потому что начинается дикость.

Культура – латинское слово, и в переводе оно означает «отшлифованность, возделанность». Раньше это понятие относилось больше к земле, позже было перенесено на человека. Культурный человек – это «сделанный», то есть не дикий, образованный, он сам себе может что-то запретить, а что-то и разрешить. Вот цензура в хорошем смысле. Такая система запретов должна воспитываться в сознании не только каждого пишущего человека, но и каждого говорящего.

Оглядываясь на пройденное, я рад, что свои стихотворные книги написал именно в те годы, когда поэзия была по-настоящему востребована. 60-е и 70-е были звездным часом для писателей моего поколения, когда весь СССР стал страной великого читателя.

Тогда пробуждались и другие великие литературы, кроме традиционно великой русской. И у письменной казахской литературы вырос великий читатель. Наш толстый литературный журнал «Жұлдыз» ежемесячно выходил тиражом 200 тысяч экземпляров. Мы помним эти времена литературного счастья.

Когда я был студентом Литературного института, советский поэт Илья Сельвинский, посмот­рев мои стихи, сказал, что в поэ­зии мне делать нечего. После такого отлупа я всецело посвятил себя поэтическому ремеслу.

В 1976 году Академия наук СССР разгромила мою книгу «Аз и Я», и уважаемые ученые вынесли вердикт: «Стихи у вас замечательные, но наука о слове не для вас. Пишите стихи». После этого я перестал увлекаться стихами и погрузился в мир тюркологии и славистики. Выпустил несколько книг: «Тюрки в доистории», «Язык письма» и другие.

Мне надо было что-то запретить, чтобы я этим занялся по-настоящему.

Но иногда беру в руки томик чьих-то стихов. Недавно перечитал Александра Блока. У меня есть несколько его вещей «для индивидуального пользования». И не только Блока. Симонова считаю моим учителем. Его упругий стих подсказал настрой многих моих публичных стихотворений.

* * *

…В одном из интервью начала 2000-х годов Олжас Омарович сказал мне: «Писатель работает для общества, его слово направлено на совершенствование человека. Мы создаем свой мир внутри себя, а потом тиражируем эту модель мира, пытаясь внедрить ее в соз­нание своих читателей».

А еще он с грустью заметил, что сейчас, когда жизнь полна прозы, когда народ забывает Литературу, когда некогда бывшая страна читателей превращается в страну зрителей и слушателей, когда Книга уходит на задний план, он все-таки верит, что она вернется. Чтобы слово опять «глаголом жгло сердца людей», а Поэзия вышла на площади и улицы городов, чтобы напомнить людям, погрязшим в мелочах быта, о величии Человека.