Дорога от стиха до пули

Прозаический поэт

Бориса Слуцкого, 105-летие которого ценители поэзии отмечают в этом году, справедливо относят к числу крупнейших представителей советской литературы, пришедших в нее с фронтов Великой Отечественной войны. Даже строгий в оценках своих товарищей по перу Константин Симонов признавался: «Я отношусь к стихам Слуцкого пристрастно. И о войне, и о послевоенном времени Слуцкий написал много таких стихов, читая которые нередко кажется: вот это ты хотел написать сам, но не написал, а вот об этом думал так же, как он, но твоя мысль не воплотилась в стихи, а ему это удалось. Так уж вышло, что в поколении поэтов, которое следовало за нашим, последним предвоенным, Борис Слуцкий стал самой прочной моей любовью».

А ведь за что только ни распекали поэта! Исправно доставалось ему за прозаизмы: ревностным радетелям за чистоту поэтического языка казались едва ли не кощунственными строки Слуцкого по типу «Там, в небесах, собирается пленум,⁄форум,⁄симпозиум⁄разных цветов» или «Асеев пишет совсем неплохие,⁄Довольно значительные статьи». Увидеть здесь прочную литературную традицию, восходящую, например, к Борису Корнилову («Я из ряда вон выходящих⁄Сочинений не сочиню»), Борису Пастернаку («Но я не ведал, что проистечет⁄Из этих внеслужебных интересов») и многим другим поэтам первой половины XX века, критики почему-то не хотели.

А ведь прозаизмы, по верному замечанию Евгения Винокурова, при умелом использовании становятся «языковыми рычагами», позволяют лучше раскрыть неисчерпаемое лексическое богатство русского языка, точнее передать дух и настрой времени. Сам Слуцкий не раз подчеркивал, что его поэзия не может существовать отдельно от бытия страны, от общего хода XX века, ведь «В этом веке все мои вехи,⁄все, что выст­роил я и сломал». И внимательный читатель чувствовал стремление поэта сделать язык максимально конкретным, не оставляющим недосказанности и не допускающим полутонов, что диктовалось особенностями творческого стиля и характера Слуцкого. Ведь не зря Симонов говорил не о поэтической манере, а о поэтической хватке своего младшего товарища.

Ругали Слуцкого и за бесчувственность, топорность стихов. Действительно, прямых упоминаний возвышенных чувств у него практически не найти, они чаще всего переходят в разряд действий, скрываются на уровне подтекста и раскрываются постепенно, порой даже не при первом прочтении. Вспомним известное стихотворение «Есть!», а точнее – его последнюю строфу: «С неболт­ливым сознанием долга,⁄молча помня Отчизну свою,⁄жили славно, счастливо и долго⁄или вмиг погибали в бою». Сказано будто бы только про солдат, а если вчитаться – то и про поэтов.

Рассматривая стихотворение под этим углом, мы убеждаемся, что поэзия для Слуцкого становится синонимом Отчизны. Отсюда и молчаливость там, где другой не смог бы сдержать всплеска эмоций, и забота о наследии тех, «кто без паники переселился в иные миры», и, наконец, личная трагедия, когда смерть жены нанесла Слуцкому столь сильный удар, что служить своей поэтической Отчизне как прежде он уже не смог – и замолчал на девять долгих лет вплоть до самой своей смерти.

Произведения Бориса Слуцкого известны многим. Пожалуй, наибольшей популярностью пользуется его стихотворение «Лошади в океане», посвященное реальному случаю – потоплению фашистами транспортного корабля «Глория», в трюме которого «тыща лошадей топталась день и ночь». С этим стихотворением спорили, не признавая его щемяще-грустного финала, к нему писали продолжения и сочиняли музыку, а сам Слуцкий признавался: «Про меня вспоминают и сразу же – про лошадей,⁄рыжих, тонущих в океане.⁄Ничего не осталось – ни строк, ни идей,⁄только лошади, тонущие в океане».

Не менее известны его «Физики и лирики», давшие название дискуссии, которая развернулась в 1959 году на страницах «Комсомольской правды» после напечатанного в газете письма Эльвиры Поповой «Мир вещей и мир человеческой души», и затем перешедшие в разряд крылатых выражений. Отголоски той дискуссии слышались в поздних стихотворениях «Лирики и физики» и «Польза невнимательности», где поэт предупреждал: «Физики, не думайте, что лирики⁄Просто так сдаются, без борьбы.⁄Мы еще как следует не ринулись⁄До луны – и дальше – до судьбы».

На дорогах Великой
и Громкой войны

Но есть у Слуцкого и произведение, современному читателю практически неизвестное. Речь идет о стихотворении «Казахи под Можайском», которое рассказывает о тяжелых днях обороны Москвы и является яркой страницей литературной летописи участия казахского народа в Великой Отечественной войне. Попытаемся разобраться, нашел ли в нем свое выражение национальный характер казахского народа или же целью стихотворения является философское, вненациональное обобщение некого опыта военных лет?

Начинается произведение так:

С непривычки трудно на фронте,

А казаху трудно вдвойне:

С непривычки ко взводу, к роте,

К танку, к пушке, ко всей войне.

Шли машины, теснились моторы,

А казахи знали просторы,

И отары, и тишь, и степь.

А война полыхала домной,

Грохотала, как цех огромный,

Била, как железная цепь.

Здесь как бы накладываются друг на друга исторический и образно-метафорический пласты. Во-первых, о какой непривычке говорит поэт словами своего героя-рассказчика? Если попытаться ответить на этот вопрос вне­исторически, то можно подумать, будто Слуцкий относится к воинам-казахам со снисходительностью, словно пытаясь заочно списать их возможные неудачи на упомянутую непривычку. Однако это не так.

На самом деле перед читателем ставится вопрос пренебрежительного отношения к «инородцам» со стороны царского правительства, не допускавшего их к участию в боевых действиях, в частности, Первой мировой войны, и доверявшего им лишь так называемые «тыловые работы». Из-за этого многие представители старшего поколения к началу Великой Отечественной не имели необходимого боевого опыта, добывать который их сыновьям пришлось самостоятельно. И в этом – вторая отличительная особенность историзма данного стихотворения.

Строками о тихих просторах степей Слуцкий подчеркивает миролюбие и созидательность как важнейшие черты национального характера казахского народа. Естественно, что национальный характер складывается веками, и его нельзя обобщить, не зная истории народа. Вряд ли Слуцкий специально изучал историю казахов, но близкое знакомство с ними на фронте (вспомним стихотворение «Ко мне на койку сел сержант-казах») позволило поэту сделать обобщающие выводы и положить их в основу своего произведения.

Примечателен и тот факт, что войну Слуцкий уподобляет доменной печи, цеху и железной цепи, за которыми ясно встает образ индустриализации. Образы вызваны к жизни историей, и история воплощается в образах. Процессы индустриализации тоже когда-то были для казахской степи той самой «непривычкой», о которой говорит лирический герой Слуцкого. Самобытность и историзм использованных поэтом образов заключается еще и в том, что небывалый размах строительства заводов и цехов в годы довоенных пятилеток многие тогда представляли апокалиптическим явлением, несущим смерть всему сущему.

Далее Слуцкий пишет:

Но врожденное чувство чести

Удержало казахов на месте.

В Подмосковье в большую пургу

Не сдавали рубеж врагу.

Постепенно привыкли и к стали,

К громыханию и к огню.

Пастухи металлистами стали.

Становились семь раз на дню.

В годы войны своеобразной моральной заповедью воинов-казахов стали знаменитые слова Ер-Таргына: «Только честь мне дорога!» Всесоюзно известными сделал их Илья Эренбург, который привел эти слова батыра в своем знаменитом очерке «Казахи». Именно чувство чести Слуцкий выделяет как еще одну значимую черту национального характера казахского народа и именно в нем ищет нравственную основу подвига воинов-казахов, которые внесли свой бесценный вклад в оборону Москвы.

Поэт вновь обращается к истории индустриализации, чтобы показать: как прежде казахи овладевали незнакомыми им станками, так ныне, в дни войны, они быстро учатся обращению с оружием. История и современность здесь сливаются воедино. Важную роль в такой адаптации играет накопленный опыт мирных лет, который по мере овладения оружием и техникой уже не вызывает непривычки, а становится внутренним стержнем сознательного выполнения воинского долга. Лучшие черты национального характера тем самым поднимаются на новую высоту, обогащенные патриотическими устремлениями к защите родного народа от поработителей.

Завершающие строфы стихотворения звучат так:

Постепенно привыкли к грохоту

Просоводы и чабаны.

Приросли к океанскому рокоту

Той Великой и Громкой войны.

Механизмы ее освоили

Степные, южные воины,

А достоинство и джигитство,

Принесли в снега и леса,

Где тогда громыхала битва,

Огнедышащая полоса.

Здесь коллективный портрет воинов-казахов представлен сформировавшимся окончательно. Его, по мнению Слуцкого, отличают, во-первых, прекрасное знание механизмов, то есть законов войны, и, во-вторых, обобщенные в образ достоинства и джигитства высокие морально-нравственные качества. Именно это позволяет воинам-казахам вслед за рассказчиком называть войну, участие в которой они принимают, Великой и Громкой. Великой – по ее значению для всего человечества и Громкой – по ее собственно поэтическому звучанию, возвестившему о рождении того качест­ва, которое чилийский поэт Пабло Неруда называл «простым героизмом».

Нет, Слуцкий не поэтизирует войну как таковую, но честно и открыто говорит о том, что отличало советских солдат от их противников. Нацисты никогда не смогли бы назвать развязанную ими войну великой – на это у них не было никакого морального права. Тогда как воины Красной армии, объединившей все народы Советского Союза, вели поистине Великую войну – войну за мир и, верные своему простому героизму, считали это не подвигом, а уже упоминавшимся «неболтливым сознанием долга». Недаром сам Слуцкий писал о них: «Которые историю творят,⁄они потом об этом не читают,⁄и подвигом особым не считают,⁄а просто иногда поговорят».

В стихотворении «Казахи под Можайском» Слуцкий отразил лучшие черты национального характера казахского народа и в то же время поднялся до высших обобщений, рассматривая боевой опыт воинов-казахов не обособленно, а как неотъемлемую часть боевого опыта всей Красной армии.

Мы уверены, что это произведение обязательно найдет своего читателя, и, быть может, именно с него кто-то начнет знакомство с необыкновенно богатым поэтическим миром Бориса Слуцкого.