Люди «между»: как выйти из зоны маргинализации?

– Назым Жанибековна, в чем проявляется маргинализация общества сегодня, какие аспекты этого процесса присущи именно Казахстану?

– Прежде всего важно определиться с самим понятием. Под маргинализацией я понимаю процесс, при котором человек или целые группы утрачивают прежние социальные связи и при этом не успевают или не могут адаптироваться к новым условиям, среде.

В казахстанском контексте маргинализация во многом связана с резкой сменой образа жизни, ускоренными социальными и культурными транс­формациями, к которым значительная часть общества оказалась не готова. Это выражается в утрате привычных норм, трудностях адаптации к новым требованиям – в образовании, на рынке труда, в языковой и культурной среде.

– Как Вы оцениваете текущий уровень маргинализации? О каких группах прежде всего идет речь?

– Сегодня мы наблюдаем устойчивый рост маргинализационных процессов, который носит, скорее, структурный, чем точечный характер.

В первую очередь речь идет о людях, оказавшихся между «старым» и «новым» социальным укладом. Это, например, граждане среднего и старшего возраста, переехавшие из сельской местности или малых населенных пунктов в крупные города и столкнувшиеся с тем, что их опыт и навыки оказались невостребованными. Часто такие люди вынуждены соглашаться на низкоквалифицированный труд, не соответствующий их ожиданиям и жизненному опыту, что усиливает чувство социальной уязвимости и отчуждения.

– Какие социально-экономические процессы последних лет, на Ваш взгляд, усилили маргинализацию?

– Ключевым фактором стала ускоренная и слабо управляемая урбанизация. За последние десятилетия доля городского населения в Казахстане значительно выросла и продолжает расти быстрее среднемировых показателей.

Объективно общество оказалось не готово к таким изменениям: новые требования к квалификации, образованию, мобильности, языковым навыкам возникли быстрее, чем были выстроены механизмы поддержки и адаптации. В результате маргинализация стала естест­венным побочным эффектом экономических и демографических сдвигов, которые не сопровождались достаточными социальными реформами.

– Можно ли говорить о формировании «новых маргинальных групп», например, среди молодежи, мигрантов или малообеспеченных городских жителей?

– Да, безусловно. Помимо традиционных уязвимых групп сегодня формируются новые категории маргинализированных граждан, прежде всего в городской среде.

Это внутренние мигранты, которые физически включены в жизнь мегаполисов, но остаются социально и культурно изолированными. Это малообеспеченные городские жители, для которых рост городов не сопровождается рос­том возможностей. Важно понимать, что маргинализация здесь не означает асоциальность – чаще это состояние социальной неопределенности, отсутствия устойчивых ориентиров и перспектив.

– Вы являетесь членом Нацкомиссии по делам женщин и семейно-демографической политике и регулярно посещаете регионы. Можно ли говорить о региональной специфике маргинализации?

– Да, региональная специфика, безус­ловно, существует. В разных частях страны маргинализация проявляется по-разному.

В крупных городах она чаще связана с адаптационным кризисом и социальной изоляцией на фоне высокой конкуренции. В сельских регионах – с ограниченностью экономических возможностей, отсутствием рабочих мест и перспектив. Особенно тревожной выглядит ситуация в быстрорастущих городах и пригородных зонах, где демографический рост опережает развитие инфраструктуры и рынка труда.

– Насколько влияние цифровой среды и социальных сетей усиливает чувство отчуждения у отдельных групп?

– Влияние цифровой среды сегодня является одним из ключевых факторов, усиливающих маргинализацию, и речь идет не только о социальном, но и о когнитивном измерении этого процесса. Социальные сети формируют искаженную картину реальности, в которой доминируют упрощенные образы успеха, быстрые эмоции и постоянное сравнение себя с другими.

В этом контексте показательно высказывание Касым-Жомарта Токаева, который в недавнем интервью обратил внимание на то, что социальные сети негативно влияют на когнитивные способности людей и что сегодня мы все чаще сталкиваемся со взрослыми людьми, демонстрирующими уровень мышления и поведение подростков. Это высказывание вызвало эмоциональную реакцию, но, по сути, оно отражает процессы, которые давно фиксируются науч­ными исследованиями.

Клиповое мышление, короткий видео­контент, постоянная стимуляция внимания и дофаминовые механизмы социальных платформ приводят к снижению способности к концентрации, анализу и долгосрочному планированию. В результате человек хуже воспринимает сложные тексты и аргументы, быстрее устает от интеллектуального усилия и все чаще подменяет смысл эмоцией.

Это напрямую связано с чувством отчуждения. Люди, которые честно работают, вкладываются в профессиональное развитие, начинают ощущать себя «проигравшими» на фоне демонстративного и зачастую иллюзорного успеха в соцсетях. Обесценивается труд, размываются ориентиры, усиливаются фрустрация и ощущение несправедливости.

Важно подчеркнуть: речь не идет о запретах или возврате в доцифровую эпоху. Проблема в утрате баланса. Когда социальные сети вытесняют чтение, обучение, рефлексию и живое общение, они начинают не просто информировать, а формировать уязвимость – как социальную, так и когнитивную. И в этом смысле влияние цифровой среды становится одним из скрытых, но сис­темных драйверов маргинализации.

– Какие риски для социальной стабильности несет рост маргинализации?

– Главный риск заключается в ослаблении социальной сплоченности. Маргинализированное общество хуже адаптируется к реформам, хуже воспринимает изменения и менее склонно к конструктивному диалогу.

Рост отчуждения и недоверия внутри общества создает благоприятную почву для социальных конфликтов и усиливает поляризацию.

– Видите ли вы связь между маргинализационными тенденциями и ростом радикальных или протестных настроений?

– Прямая связь не всегда очевидна, но косвенная, безусловно, существует.

Маргинализация формирует ощущение исключенности и несправедливости, снижает веру в легальные механизмы само­реализации. В таких условиях люди становятся более восприимчивыми к радикальным идеям и простым объяс­нениям сложных социальных проблем.

– Очевидно, что решение проб­лемы лежит в миксе экономичес­ких решений и идеологической работы. Мы знаем примеры, когда в состоятельных влиятельных семь­ях зачастую вырастают дети с деструктивными поведенческими и ментальными паттернами. Как вы считаете, с точки зрения идеологии где и что было упущено? Раз уж мы сегодня ведем этот разговор, значит, проблема назрела?

– Вы абсолютно правы, экономическое благополучие само по себе не является гарантией здоровых ценностных установок. Мы действительно видим немало примеров, когда в ресурсных, влиятельных семьях формируются деструктивные поведенческие и ментальные паттерны. Это говорит о том, что проблема глубже и сложнее, чем вопрос доходов или социальной поддержки.

Если говорить об идеологии, на мой взгляд, было упущено несколько ключевых моментов. Во-первых, на протяжении долгого времени ценностная работа была фрагментарной и декларативной, без системной среды, где ценности не просто проговариваются, а проживаются ежедневно: в семье, школе, медиа, общественном дискурсе. Во-вторых, мы недооценили влияние информационной среды: дети и подростки во многом формируются не институциями, а контентом в социальных сетях, который транслирует модели успеха, силы и свободы без ответственности и внутренних ограничителей.

Кроме того, произошел разрыв между формально декларируемыми ценностями и реальной социальной практикой. Когда молодые люди видят несоответствие между словами и действиями взрос­лых, элит, институтов, доверие к самой идеологии размывается. В результате ценностный вакуум заполняется случайными, зачастую деструктивными ориентирами.

Поэтому сегодня, на мой взгляд, ключевая задача – не поиск одной «правильной» идеологической формулы, а выстраивание целостной экосистемы: где экономические решения сочетаются с воспитанием ответственности, смыс­ла, эмпатии и границ; где ценности подкреп­лены личным примером, а не только нормативными документами.

– Вечный вопрос – что делать?

– Простых решений здесь не существует. Маргинализация – это комплексная проблема, и бороться с ней исключительно запретами невозможно.

Необходим системный подход: развитие экономики регионов, создание рабочих мест для разных возрастных групп, повышение привлекательности жизни на селе, укрепление ценности труда и образования, а также поддержка внутренней миграции через адаптационные и социальные программы.

Главное – не только формулировать правильные решения, но и реально реализовывать их на практике при участии и контроле самого общества.

Не менее важен идеологический уровень работы, о котором сегодня говорят значительно реже, чем следовало бы. Речь идет о последовательном формировании культа труда, профессионализма и ответственности, а также уважения к знаниям и образованию. В условиях цифровой среды и социальных сетей общество оказалось погружено в поток упрощенного, кликбейтного контента, который вытесняет глубокое мышление, системное обучение и культуру чтения. Это разрушает не только навыки критического восприятия информации, но и внутреннюю мотивацию к развитию.

Государству и обществу необходимо осознанно возвращать ценность труда как основы социальной устойчивости, а знания – как инструмента личного и профессионального роста. Не через морализаторство и запреты, а через создание привлекательных примеров, социальных стимулов, поддержку качественного образовательного и культурного контента.

Важно понимать: без работы с ценнос­тями любые экономические меры будут носить временный характер. А без реальной реализации, контроля и вовлечения самого общества даже самые правильные идеи останутся декларациями.

– Назым Жанибековна, закончить интервью хотелось бы на оптимис­тичной ноте. Вы – заместитель президента параспортивной Федерации бочча. Освещая соревнования, я не раз видела этих спортсменов – детей и взрослых, которые, несмотря на тяжелые диагнозы, демонстрируют невероятную волю, дисциплину и искренний патриотизм. Эти люди могли бы быть некими ролевыми моделями для утративших смыслы и правильные ориентиры молодых людей. По вашим наблюдениям, что их мотивирует? И не стоит ли активнее привлекать на такие соревнования молодежь – в том числе в качестве волонтеров, чтобы они увидели подлинные смыслы?

– Действительно, в параспорте ясно видно то, что в обычной социальной среде часто размыто, это связь между усилием, ответственностью и смыслом. Эти дети и взрослые живут в условиях объективных ограничений, но именно поэтому особенно остро чувствуют ценность дисциплины, системной работы и результата.

Важно и то, что в параспорте практичес­ки отсутствует иллюзия легкого успеха. Там невозможно «сыграть роль», заменить труд имиджем или быстрым признанием. Результат всегда опирается на ежедневную работу, терпение, поддержку команды и внутреннюю устойчивость.

Если говорить о мотивации, то в ее основе лежит не протест и не желание что-то доказать миру, а стремление быть включенными в полноценную, осмысленную жизнь, чувствовать свою значимость и вклад. Это принципиально отличает их от логики маргинализации, о которой мы сегодня говорили: вместо отчуждения – включенность, вместо фрустрации – цель, вместо пассивности – действие.

Я считаю это крайне важным направлением – вовлечение молодежи и волонтеров в параспорт. Присутствие на таких соревнованиях дает молодым людям очень сильный и честный опыт соприкосновения с реальностью. Там по-настоящему видно, что такое труд, взаим­ная поддержка, уважение к усилию, а не к внешнему эффекту или статусу. И это формирует гораздо более устойчивые ориентиры, чем любые абстрактные воспитательные программы.