Отцовские заветы

Мерилом чести для него был отец – классик казахской литературы Мухтар Ауэзов. То же самое по отношению к самому Мурату Ауэзову испытывали его дети.

– Могу начать с того, что мой профессиональный путь востоковеда был обусловлен папой, – рассказывает пошедшая по стопам деда и отца (Мухтар и Мурат Ауэзовы окончили факультеты востоковедения. – Прим. ред.) Зифа-Алуа Ауэзова. – После школы я встала перед выбором: куда пойти дальше? В школе большой интерес вызывали математика и химия, причем эти предметы давались мне труднее, чем языки и литература, но тем не менее нравились – их изучение ассоциировалось с преодолением каких-то препятствий.

Формировалась я больше под влиянием мамы-химика, дедушки (ее отца), горного инженера, и тети – специалиста по сопротивлению материалов. Они к гуманитарным предметам относились больше как к хобби. Поэтому в 9–10-х классах я начала брать дополнительные занятия по математике, физике и химии. Предполагалось, что буду поступать на химфак МГУ. Но незадолго до выпускных экзаменов состоялся разговор с папой.

По его словам, это замечательно – изу­чать такие дисциплины, как математика, физика и химия. «Но посмотри, твой дед, Мухтар Ауэзов, известен как литератор, – сказал он. – Его фундаментальные труды по истории казахской литературы и фольклору дают очень много нашему обществу. Они сохранили человеческие знания, популяризируют их. Статус исторической памяти формируют серьезные литературные исследования».

Эти слова заставили меня посмотреть по-другому на гуманитарные науки. И я стала знакомиться с очерками по истории казахской литературы. В их основе, как сказал отец, лежит понимание Востока. Наша литература, с одной стороны, часть общетюркской литературы, а с другой – восточной, мусульманской истории и философии.

Сам он этим занимался всю жизнь. После успешной защиты диссертации по казахской литературе в Институте мировой литературы в Москве в Алма-Ату Мурат Ауэзов возвращался полный радужных планов относительно работы. Думал, что профессионально созрел для этого, пройдя мощную школу в Москве. В аспирантские годы за публикации в журнале «Дружба народов» он два года подряд был отмечен премиями издания как лучший автор-внештатник. Это невероятно высокая оценка для молодого ученого. Он планировал преподавать теорию литературы в КазГУ.

Но когда свежеиспеченный кандидат филологических наук появился в КазГУ, там, сославшись на что-то, ему отказали, в других вузах повторилось то же самое. В одном из них ему прямо сказали: «А вы что, не знаете, что «сверху» спущен приказ не принимать вас в качестве преподавателя в связи с вашей идеологической неблагонадежностью?» К тому времени Мурат Ауэзов был уже известен как один из создателей неформального молодежного движения «Жас тулпар», которого в «верхах» на всякий случай опасались.

– У меня были хорошие отношения с заведующим отделом культуры ЦК Компартии Казахстана Михаилом Ивановичем Исиналиевым, – говорил он в своем последнем интервью дочери Зифе-Алуа Ауэзовой (она записала на диктофон за несколько дней до смерти отца). – Он был партийным функционером, но отличался прогрессивными взглядами. Когда я рассказал ему о своей ситуации, он обратился к своему другу, сокурснику по Центральной комсомольской школе, заместителю главного редактора «Литературной газеты», и тот предложил мне работу в Москве в «Литгазете».

А немного ранее в поисках работы Мурат Ауэзов обратился и к Лейле Мухтаровне Ауэзовой, своей старшей сестре. Благодаря ее протекции ему удалось устроиться в Институт философии и права Академии наук КазССР. Он выбрал тему, связанную с эстетикой казахского кочевья. В исследовательскую группу пригласил близких ему по духу молодых ученых-нонкорформистов: филолога Канат Нурланову, музыковеда Булата Каракулова, знатока древнетюркской мифологии Алана Медоева, фольк­лориста Едыге Турсунова, архитектора Бека Ибраева...

В 1975 году коллектив единомышленников подготовил монографию «Эстетика кочевья». Когда тираж был уже готов, его пустили под нож. На уровне ЦК компартии Казахстана возникли сомнения в том, насколько идеологически выверенные мысли изложены в книге. Работники типографии пытались, но не смогли спасти хотя бы несколько экземпляров.

– В следующем году будет 50-летие этой монографии, – говорит Зифа-Алуа Ауэзова. – Есть планы переиздать книгу на казахском и английском. Это было бы справедливо по отношению к авторам. Какое бы давление на него ни оказывали, папа остался последовательным в своих взглядах до конца. Думаю, это связано с именем отца – он видел себя продолжателем рода и фамилии Мухтара Ауэзова. Понятие чести было унас­ледовано им на самом базовом уровне самосознания и абсолютно исключало какие-либо компромиссы в тех моментах, когда его интуиция, знание мира, понимание справедливости говорили ему, что что-то идет не совсем так. Этого жизненного компаса, связанного с человеческими правами и достоинством, не только своим, но и всех окружающих, он всегда и придерживался.

Любопытно, что когда самому Мурату Ауэзову было 17 лет, то предполагалось, что он будет химиком. Тогда это было модно. В одном из интервью он говорил: «Но в Москве во мне сработала какая-то интуиция: побывав на Ленинских горах, где в основном располагались естест­венные факультеты, я почувствовал, что мне близки литература и история. Вернувшись домой, стал готовиться к серьезному разговору с отцом. Думал, он будет сердиться, ведь были уже договоренности с разными людьми, что они будут опекать будущего химика. Я пару раз видел его в гневе – он темнел лицом, а тут все было наоборот: отец словно посветлел. Он был рад, что я сделал самостоятельный выбор.

Теперь надо было определиться с факультетом и специальностью. В тот год при МГУ открылся Институт восточных языков. Отец сразу заявил: нужно идти на арабский. Сейчас я понимаю почему. В нем заговорили гены. Он так и писал в своих письмах: «наши предки из знойных Аравийских пустынь». Но туда принимали только тех, у кого был начальный английский, а я в школе учил немецкий. И тогда отец предложил идти на китайский, на котором написано много документов об истории казахов. Это был великолепный воспитательный момент. Я ни разу в жизни не пожалел о выбранной профессии, но тогда, честно говоря, хотелось понравиться отцу. Я чувствовал, что ему будет приятно, если с юности начну думать о судьбе своего народа. В принципе, основы неформального пат­риотического движения «Жас тулпар», серьезно боровшегося за независимость, заложены тогда благодаря системному воспитанию, полученному от отца…

Моя мама, Фатима Габитова, узнав о «Жас тулпаре», сказала, что я должен знать запрещенную повесть отца «Қилы заман» – «Лихая година» – о восстании казахов 1916 года. И мы с ней пошли в Пушкинскую библиотеку. Выносить книгу оттуда было нельзя, и она три дня читала мне повесть, написанную арабской графикой.

Через некоторое время после этого я получил толстенное письмо от мамы – к нему были приложены составленные ею сто казахских пословиц и поговорок. Она их сопроводила словами «Изучая китайский, не забывай родной язык». Чудно подобранные к самым разным ситуациям, они были выверены ее собственной трагической судьбой, где было немало гонений. Когда стал подрастать мой собственный сын, я подарил эту самодельную книжицу ему…

Родная речь – это густой замес, состоя­щий из наследия предков, из первых шагов детей и внуков. Через нее открываются национальная музыка и орнамент. Поэтому я и говорю, что мой отец был прозорливым прагматиком. Настаивая, чтобы я знал, казалось бы, уходящий в небытие родной язык, он предвидел, что наступит время, когда будет неприличным не владеть им».