«Ушедших забывать нельзя...»

«Во имя любви на земле...»

Нелегко читать известие о том, что человека, чьи стихи знакомы тебе с юности, больше нет в живых. Смерть любимого поэта, пусть в плотном графике судьбы так и не нашлось места хотя бы для одной-единственной мимолетной встречи, всегда воспринимается как личная утрата, и на место греющей душу привычке думать о том, что все еще впереди – новые строки, новые книги, новые герои, внезапно приходит терпкое осознание бесповоротности случившегося. Многое переживаешь ты в этот момент, но, пожалуй, больнее всего ранит горечь наступившего молчания, которому уже не будет конца. За пределом земной жизни даже самый звонкий голос сливается с тишиной вечности, чьим потаенным архивам отныне вверено все то, что осталось невысказанным, ненаписанным, несбывшимся. И лишь сложенные стихи упрямо сопротивляются трагической предопределенности человеческого бытия, спеша к будущим читателям вопреки притяжению времени.

27 мая в возрасте 86 лет ушла из жизни выдающаяся поэтесса и переводчица, заслуженный работник культуры РФ Татьяна Витальевна Кузовлева. Ушла в ту самую пору, которая была для нее воплощением пробуж­дения природы и голосом творческого обновления мира. В его звучании поэтесса ясно различала и молодецкую разудалость весенней стихии, и натруженную сиповатость, и подернутое нежной грустью тепло робких надежд:

Я люблю эту пасмурность мая,

Когда холодом воздух прошит,

Когда пласт чернозема ломая,

Лемех дело мужское вершит;

Когда хриплое карканье будит

Белоствольную нежность берез,

Когда сердце стучит: будь что будет,

И не верит, что будет всерьез...

Любовь и смерть. Классическая дихотомия, извечное столк­новение двух начал, определяю­щих смысл и меру нашего существования. Из этого противоречия выросли величайшие сюжеты мировой литературы, веками стремившейся постичь сокровенную логику всего сущего. Многие помнят знаменитые слова Горького: «Любовь и Смерть, как сестры, ходят неразлучно до сего дня». Удивительно точно схвачены в них внутреннее напряжение и драматический ритм человеческой судьбы, творящейся под знаком спора этих неразлучных сестер. Для Татьяны Кузовлевой последнее слово в нем всегда оставалось за любовью, за жизнью. Словно отзываясь на другое горьковское высказывание: «Скучно мерять время смертным часом», поэтесса с присущей ее слогу афористич­ностью писала:

О смерти говорить не надо,

А надо жить – и просто жить,

Держа на расстоянье взгляда

Все то, чем стоит дорожить.

Мудрость жизни открывается здесь пониманием ценности каждого дня, прожитого в согласии с собственным сердцем. Вообще, время в художественном мире Татьяны Кузовлевой знает лишь одну подлинную единицу измерения – сегодня. Достоверная реальность, переживаемая человеком здесь и сейчас, вмещает весь объем его чувств и душевных порывов. Сегодня можно любить, творить, восхищаться красотой мира и разделять ее с другими. Даже мечта, эта крылатая спутница будущего, в стихах поэтессы сильна и притягательна тем, что может сбыться именно сегодня. Отсюда – полупризыв, полуисповедь:

Надо жить сегодня, завтра – поздно.

Торопись самим собою быть...

Право обратиться с такими­ словами к современнику, а истинная поэзия всегда современна, Татьяна Кузовлева заслужила всей своей жизнью. Имя молодой поэтессы впервые появилось на страницах газет и журналов в начале 60-х. Литературный мир тогда бурно спорил о путях развития стиха, категорично разделяя поэзию на «эстрадную» – шумную, стадионную, ставящую на эффектный ораторский жест, и «тихую» – камерную, рефлексирующую, ушедшую в созерцание природы и быта. Строгая регламентация с обязательным зачислением поэтов по заранее сформированным разрядам была, конечно, весьма удобной, ведь в таком случае индивидуальные характеристики творчества имели место лишь постольку, поскольку соотносились с общим набором дежурных критических ярлыков. Сила голоса уравнивалась с силой высказывания, внешняя выразительность – с глубиной мысли, а принадлежность автора к тому или иному лагерю, зачастую весьма условная, приобретала самоценность и превращалась в универсальный ключ к пониманию его произведений. В конце концов от самой поэзии, рожденной на перекрестье привычных смыслов и не укладывающейся в тесные рамки шаблонов, такой подход оставлял разве что одно название, да и то – в обезличенном виде.

Но к счастью, живое поэ­тическое слово неизменно оказывалось сильнее любых попыток его упрощенной схематизации. Наперекор выхолощенности стандартов Татьяна Кузовлева оставалась верна собственному творческому камертону, настроенному на «великую необъятность» земного шара. Глубина и тонкость чувства, в котором личное органично сочеталось с общечеловеческим, широта интересов, граж­данственность, породненная с проникновенным лиризмом, и беспокойность мысли, стремящейся объять мир во всей сложности его противоречий, выделяли творчество поэтессы среди многоголосья «шестидесятников». Именно это и привлекло к ее стихам внимание классика советской литературы Михаила Светлова. Прославленный автор «Гренады» и «Каховки» писал: «Редко бывает, чтобы я был уверен в молодом поэте на сто процентов. Но вот я прочел стихи Кузовлевой, и ее незнакомое имя сразу стало мне близким. Обычно, прочитав рукопись, я возвращаю ее молодому автору, ссылаясь на то, что на моих книжных полках не хватает места. Но сегодня я попрошу Кузовлеву оставить мне тетрадку ее стихов, чтобы я мог порадовать ими своих товарищей».

Взросление чувств – лейт­мотив поэзии Кузовлевой. Мы видим ее лирическую героиню в пылу ребячьей игривости, которая отзывается пока не вполне оформившейся, но все настойчивее звучащей мыслью о том, «что это все еще не счастье, а счастье будет впереди». Затем переживаем вместе с ней постепенную переоценку прежних представлений, усложнение эмоционального восприятия мира, где на место былой распыленности приходит внутренняя концентрация, сопряженная с ощущением пульса времени: «В этом сложном веке нелегко нам находить любимых и себя». И наконец, пройдя путем сомнений, испытаний, борьбы, доверяемся мудрости, взвешенной на весах житейского опыта: «Лишь перед лицом любви становимся мы чище и щедрее». Здесь стоит сказать об одной важной особенности зрелого творчества Татьяны Кузовлевой, которую в свое время подметила Юлия Друнина. Любовь в ее стихах – чувство взаимное, требующее всей полноты нравственных усилий. Она подобна упорному душевному труду, чья преображающая сила измеряется правотой сердечного выбора и ответственностью за судьбу близкого человека:

Не потому ли пристрастно

Время роняет слова:

– Только любовь не напрасна,

Только работа права.

Любовь, дарующая «упоенье работой», и труд, преисполненный любви. В них – исток сил и слабостей, радостей и метаний лирической героини Татьяны
Кузовлевой. Редкая цельность ее характера проявляется в том, что перед лицом любых, даже самых драматичных жизненных ситуа­ций она находит в себе мужество оставаться женственной. Это не стоическая бравада и не привлекательная поза, а естественная душевная потребность, в которой преломляется ее особое отношение к миру. Она может сказать о себе:

Прекрасно быть женщиной слабой,

Чтоб с твердой ладони мужской

Взлетать отрешенно и храбро

Над будничною суетой.

И тут же, храня за внешней хруп­костью непоколебимую внутреннюю силу, обратиться к любимому со словами:

Что б ни случилось, я тебя спасу,

Хотя сама ищу твоей защиты...

В своей эмоциональной обнаженности героиня поэтессы никогда не переступает ту невидимую грань, где изящная свобода чувств сменяется откровенной пошлостью. Ее душевные волнения, ее мысли и речи свободны от флера томных стенаний и легковесного кокетства, а вместе с тем – и от риторической выспренности, за которой нередко скрывается эмоциональная глухота. У Кузовлевой искренность интимных переживаний естественным образом перерастает в ощущение сопричастности судьбе народа и Отчизны. И поэтому, чем глубже, чем личнее чувства ее героини, тем отчетливее их общественное, гражданское звучание:

Не может быть счастливей доли,

Чем слиться хоть на краткий миг

Своею болью – с общей болью,

Своей судьбой – с судьбой других.

«И я открываю
казахский язык...»

Ощущение духовной слитости с жизнью страны ставило перед поэтессой вопрос – притом не тео­ретический, а художественный и нравственный – о роли культуры в сближении и самопознании народов. Идея интернационализма (сама Кузовлева, правда, называла себя космополитом), выраженная в привязанности к «иноязычным друзьям» и восприятии человечества как «одной земной стаи», была для нее закономерным развитием национального чувства. Выступая против всякой замкнутости, ведущей народы к разобщению и глубоко ненавистным ей войнам, поэтесса писала:

От северных земель и до Памира,

От Сахалина до Карпатских гор

На языке любви, добра и мира

Вести нам меж собою разговор.

Но мы границы дружб раздвинем шире,

Земляне – все друг другу мы родня.

Без языка любви, добра и мира

Нам во вселенной не прожить ни дня.

Этот универсальный, понятный каж­дому язык по сути – язык самой поэзии, преодолевающей любые границы и расстояния. Поэтому столь логичным продолжением собственного литературного творчества представляется обращение Кузовлевой к переводческой деятельности. Об этом у поэтессы есть замечательное, полное философских обоб­щений, стихотворение «Переводы». Ее влекут таинственная «клинопись кода», истолкование которой требует редкого умения распознавать умолчанное за высказанным, и чудо рождения стиха в новой ипостаси. Освоение чужой художественной реальности предполагает постоянную готовность держать ответ перед ее законами, а значит, подлинное сотворчество поэта и переводчика может возникнуть лишь на почве взаимной ответственности и преданного служения слову:

Отныне и вечно да будет

правдиво обличье.

Спасибо, творенье,

что ты обрело двуязычье!

Перо выпускаю из рук,

как истершийся трут.

Вторично рожденное, я принимаю

твой суд.

В переводах Кузовлевой русскоязычному читателю открылись произведения кыргызских, таджикских, ногайских, молдавских, якутских, удмуртских поэ­тов. Работа с их текстами, по словам самой Татьяны Витальевны, стала началом большой дружбы, верность которой она пронесла через всю жизнь, сохранив искренний интерес к судьбам братских народов. Особое место в творческом наследии поэтессы, несомненно, занимают переводы казахской лирики. Едва ли будет преувеличением сказать, что именно в них талант Кузовлевой как самобытного и чуткого переводчика раскрылся с наибольшей полнотой. Благодаря Татьяне Кузовлевой на русском языке зазвучали многие стихи Мариям Хакимжановой, Фаризы Онгарсыновой, Кабдыкарима Идрисова, Акуштап Бактыгереевой и Марфуги Айтхожиной. Тонко чувствуя лирическую материю, она сумела не только сохранить безупречные поэтические достоинства оригиналов и саму музыкальную, напевную структуру казахской речи, но и передать своеобразие нацио­нального мироощущения, в котором берут свое начало живописная образная система, метафорическая насыщенность и утонченность эмоциональной нюансировки стиха. Вот почему в одном из собственных произведений поэтессы мы встречаем строки, дышащие радостью долгожданного открытия:

Я знаю, знаю, отчего нежны

Созвучия казахского народа!

«Раскручивая свою жизнь против часовой стрелки, ведя обратный отсчет лет и событий, я осторожно торможу память там, где темнеет на фоне неба полуподкова Алатау, где под навесом густой зелени вершат свою каждодневную историю алма-атинские улицы с пересыхающими к началу лета арыками и звенят тонкие, подбрасываемые невидимым напором ввысь струи фонтанов. Где в домах моих друзей по-прежнему звучит незабываемая мелодия «Сарыарки». Где еще живы многие прекрасные поэты. И в первую очередь – Жубан Молдагалиев, удивительный по природному таланту и масштабу личности, по гражданскому мужеству и гуманизму поэт, которому и я, и мой покойный муж, переводивший многие стихи Жубана на русский, Владимир Савельев, обязаны многолетней любовью к казахской земле и ее обычаям, обязаны дружбой со многими талант­ливыми поэтами и поэ­тессами Казах
стана», – писала Татьяна Витальевна в предисловии к сборнику стихотворений Акуштап Бактыгереевой «Лебединая верность».

А вот еще одно характерное для поэтессы высказывание, на сей раз – из книги очерков «Мои драгоценные дни»: «Всем, кто интересуется моей национальностью, смело отвечаю: я еврейка наполовину – по друзьям. Наверное, так же я могла бы ответить в Казахстане или Таджикистане: я наполовину казашка или таджичка, и тоже – по друзьям: я много переводила с казахского и таджикского и за долгие годы породнилась с семьями своих восточных собратьев и сосестер». Ирония иронией, а все же формула «национальности по друзь­ям» вполне соответствует реальному наполнению творческой жизни человека, посвятившего себя благородному и, что немаловажно, благодарному труду переводчика. И благодарность эта измерялась не материальными благами (хотя в советское время переводы были для многих поэтов существенным источником заработка), а признательностью и доверием со стороны мастеров слова. По свидетельствам современников, Фариза Онгарсынова не раз говорила, что лучше Кузовлевой ее стихи не сможет перевести никто. Двух поэтесс сближал сходный гражданский темперамент, в природе которого – приверженность демократическим ценностям как духовной основе обновления общественной жизни. В лирике Мариям Хакимжановой Кузовлеву привлекала свежесть поэтического взгляда, доверительная простота интонации и близость народной речи. В книге «Перевалы», вышедшей в 1982 году и наиболее полно представляющей творчество Хакимжановой на русском языке, переводы 135 из 203 стихотворений выполнены Татьяной Витальевной. А за два года до появления этой книги поэтесса была отмечена Почетной грамотой Президиума Верховного Совета КазССР, что стало достойным признанием ее литературных заслуг.

Казахстану, его бескрайним просторам, волнующим душу контрастами природы, его людям, гостеприимным и добросердечным, его культуре, хранящей наследие веков, Кузовлева посвятила целый ряд произведений: «Дом­б­ра», «О раскосые очи казахских детей», «Казахский язык», «Верблю­жонок», «София» (посвящение жене Жубана Молдагалиева), «Над степью», «Журавли», «Имена подруг», «Казахской поэтессе», «Пиала». Каждое из них проникнуто глубоким уважением к национальному наследию казахского народа, стремлением вслушаться в певучий, мелодичный, чарующий язык и всмотреться в мир, которым этот язык вспоен:

Рождается говор: то шепот,

то крик,

То нежность ребенка,

то твердость металла.

И я открываю казахский язык,

Как русский язык для себя

открывала.

Особо стоит отметить свое­образный «алма-атинский» цикл, который составляют стихотворения «Алма-атинская луна», «Алма-атинский сель», «Утро Алма-Аты» и «Кок-Тюбе». Мы смотрим на город глазами поэ­та – с необычного ракурса и в череде смысловых сближений, обнаруживающих оригинальность творческого видения. Кузовлева создала свой собственный, «литературный» портрет Алма-Аты, связав городской ритм с законами движения стиха:

Этот город мне видится так:

Главной улицы бьется строка,

И звучит современника шаг –

Шаг поэта, творца, степняка.

Татьяна Кузовлева внесла поис­тине неоценимый вклад в популяризацию казахской литературы. Увы, констатировать этот факт приходится теперь в прошедшем времени. Но секрет поэзии в том, что прошедшее время к ней попросту неприменимо. Она продолжает жить, пока находит отклик в человечес­ких сердцах, пока ее строки помогают лучше понимать мир, других людей и самих себя. Именно поэтому стихи Кузовлевой останутся близкими каждому, кто ценит искренность чувства, ясность мысли и высокую поэтическую культуру.

Думается, достойным знаком признательности поэтессе за ее многолетние труды на ниве культурного сближения народов могло бы стать издание специального сборника, посвященного казахстан­ской тематике. В первую часть книги логично было бы включить оригинальные произведения Кузовлевой о Казахстане,­ тогда как вторую могли бы составить избранные переводы казахских поэтов, выполненные ею в разные годы. И тогда с особой ясностью прозвучат замечательные строки Татьяны Витальевны, словно подводящие итог ее творческой судьбы:

И все ж на дорогах несметных

Мы будем во веки веков

В глазах у любимых – бессмертны,

Бессмертны – в гряде облаков.