В честь Великой Победы танцевали вальс-бостон

Моего деда по отцовской линии, прошедшего всю Великую Отечественную войну, звали Александром Георгиевичем Денисовым.

А имя и фамилию свою, и даже отчество дед мой получил случайно. В далеком 1920 году в Тургайском крае погибли в степи муж и жена, простые казахские чабаны. Ради чего их убили, что нужно было разбойникам, нам неизвестно. А известно то, что было у четы восемь детей, которых после смерти родителей «раздали по людям». Младшего мальчонку взял в семью находившийся тогда в тех краях в ссылке русский революционер Георгий Денисов, так как не было у них с женой деток. Оставшемуся без родителей ребеночку было около двух лет, вот и решили растить пацана как своего.

Георгий был мастеровым и сына своего Саньку приучил к труду: к тому времени, как парню идти в армию, умел он делать своими руками многое – и по дереву, и по металлу, и в технике разбирался.

В армию ушел Саша женатым человеком. В 1937 году попал на работу на рудники в таджикскую Исфару и встретил там сибирячку Галину, которая так ему полюбилась, что он предложил ей сразу и расписаться. Хочу, сказал он, чтобы ждала Галя меня дома мужнею женой.

Не успел прийти Александр из армии, обжиться с красавицей Галей, родить дочку Ниночку, как началась война.

Воевал Александр Георгиевич в пехоте. Всю войну, как он говорил, «прошел за обозами» и, хотя и числился мой дед оружейным мастером, в бои шел наравне со всеми. Домой в Исфару вернулся летом 1945-го после семи ножевых ранений и тяжелой контузии.

Дед рассказывал:

– Пришел в рабочий барак, где жили Галя с Ниночкой, и дочку узнал среди играющих в песке у барака детей с первого взгляда. Подозвал ее, протянул кусок сахара, что хранил целый месяц для нее в кармане, поманил. А она побежала искать мать, закричала: «Мамочка, там какой-то дядька хочет меня увести!» Галя вышла из барака, увидела меня, да так и присела на крылечке. Сердце захолонуло.

Сахар тот, кстати, Ниночка долго отказывалась у отца брать. Говорила, что не любит лизать соль. Оказывается, девочка за всю свою шестилетнюю жизнь рафинада не видела, трудно было в тылу с провиантом. Из сладкого она знала только сухофрукты, которые мать делала, собирая дикие плоды в горах.

Шурочка, как звала мужа моя бабушка, на рудниках после войны работать не смог, контузия отозвалась в нем головными болями, бессонницей, непонятными страхами, и в Исфаре в военкомате деду моему дали направление в военный госпиталь для неврологических больных, что дислоцировался еще долго после войны в Кызылорде.

Семья и поехала. Ехали, как рассказывала бабушка, на поез­дах. Дед нес узел с тряпьем да ящик с домашним скарбом, а бабушка в одной руке держала ладошку Ниночки, а в другой несла корзину с новорожденным сыном Колей.

– Доехали, – рассказывала бабушка. – Шуру тут же устроила я в госпиталь, а сама пошла работать туда же, в прачечную. Там же, в тепле, и угол с кроватью мне дали, детей укладывать.

Почти полгода поправлялся дед, а как выписали его врачи, пошел работать в железнодорожное депо, получил в доме для железнодорожников в первый же день небольшую комнату для семьи. Сначала работал в депо слесарем, потом выучился на машиниста тепловоза. Водил составы от Кызылорды до Туркестана и обратно.

После Коли родился у Галины и Александра еще один сын – Алексей. И всех детей они вырастили в любви и согласии и внуков за свои века успели увидать, побаловать.

Я дочь того самого Коли, Николая Александровича, который «приехал» из Исфары в Кызыл­орду в корзинке. У меня есть двоюродные братья и сест­ры, это дети Нины и Алексея. И, хотя нет уже на земле наших стариков, День Победы мы отмечаем обязательно – большой компанией, в саду за самоваром.

А когда был жив дедушка Шура, конечно, вокруг него собиралась в День Победы вся родня. В Кызылорде в мае уже жарко, во дворах в арыках плещется теплая вода, дед командовал выносить из сарая длинные козлы, чтобы всем зашедшим поздравить «двор» с праздником хватило места «куда локти поставить». А во дворе было восемь квартир, и фронтовиков в них проживало много. Одна бабушка Люба, «почтарка», как говорили про нее, прослужившая всю войну в связи, а после ушедшая на почту и телеграф, чего стоила. Умная, светлая, не позволявшая расхолаживаться ни себе, ни окружающим, она всегда стояла на страже чистоты двора и порядочности его жителей. Бабенке, загулявшей от мужа, могла и дверь дегтем вымазать, а алкаша взять за шиворот и отвести на товарищеский суд к нему же на предприятие. А как баба Люба танцевала!

Впрочем, на День Победы танцевали все в нашем дворе. Сначала чинно выпивали трижды по половине стопки: за тех, кто не придет, за тех, кто выжил, и тех, кто детишек сберег – жен, матерей, бабушек. Потом начинались танцы. Патефон, помню, играл так интересно, с хрипотцой звучали голоса певцов. И все, кто умел танцевать, разбившись на пары, красиво плыли в вальсе-бостоне, в кадрили.

А нам, внукам, дедушка Шура всегда к празднику делал подарки.

– Чтобы помнили меня тогда, когда я уже буду на небе! – говорил.

И вручал деревянные самолетики, кукольные кроватки, кубики, тряпичные мячики и мне, девочке, куклу, сделанную из старых носков и пакли. Все эти куклы у меня звались почему-то Машами, и я их очень любила.

Про войну же дед не рассказывал нам, мелким, ни под каким предлогом, на все вопросы отвечая:

– Вы ее никогда не увидите, навсегда победили мы фашизм!

Но воспоминания о той войне в дедушке жили, и со временем мне это стало заметно. Например, никогда не позволял дед выбросить ни крошки съестного. Специально заводил то парочку кур, то собачку, чтобы было кому доедать за людьми в сытное мирное время.

Не любил дед немецких овчарок. Аж вздрагивал, когда видел их. Бабушка рассказывала, что однажды он с соратниками выходил из окружения, и немцы гоняли их по лесу с овчарками, наученными гнать и рвать человека.

А еще дед Шура очень трепетно относился к чистоте тела и всех детей, внуков научил мыться при каждой необходимости, не откладывая заботу о чистоте телесной на потом.

– На войне при первой же возможности мы мылись, – рассказывал он. – А вши все равно заедали, не выведешь их в полевых условиях. А дома благодать – и воды много, и мыла хватает. Помылся – и счастлив.