«Я родом не из детства – из войны...»

Сегодня без стихов Друниной не может обойтись ни одна мало-мальски серьезная антология военной поэзии. При этом написанных непосредственно в годы Великой Отечественной войны произведений у нее не так уж и много – в двухтомнике 1989 года, наиболее полно представляющем творчество поэтессы, их чуть больше тридцати. Все остальное о «детях сорок первого года» будет написано Друниной позднее.

И все-таки есть у каждого поэта хотя бы одно-единственное стихотворение, которое закрепит за ним определенное место в литературе. Оно может выделяться на фоне остальных своим художественным уровнем, а может ярче и полнее прочих отражать личность своего создателя – в таком случае его зовут программным. Таких программных стихотворений, предопределивших основную тематику и тональность дальнейшего творчества и возвестивших о рождении нового поэта, у Друниной три, и все они были написаны ею в годы «котлов окружений, пропастей поражений и великих плацдармов победных сражений». Знатокам поэзии они хорошо известны – «Я только раз видала рукопашный...», «Качается рожь несжатая...» и «Зинка».

Последнее стихотворение, посвященное памяти санинструктора Зинаиды Самсоновой, с которой Друнина служила в одном батальоне, справедливо считается одним из самых проникновенных и эмоциональных произведений военной лирики. Но мало кто знает, что однополчанином Самсоновой и непосредственным командиром Друниной был известный казахстанский поэт Леонид Кривощеков. Ему Друнина посвятит сочиненное в 1987 году стихотворение «В дальнем уголке души», в котором напишет: «В одной траншее⁄Нас свела война.⁄Тебе – за двадцать,⁄Ну, а мне – под двадцать.⁄Была в тебя по-детски влюблена –⁄Теперь могу⁄В таком грехе признаться».

В своей книге «Идут по войне девчата» (название, к слову, прямая цитата из Друниной) Кривощеков посвятил немало строк своим батальонным однополчанкам. «В первом же бою нас поразило ее спокойное презрение к смерти... – писал он о Друниной. – У девушки было какое-то полное отсутствие чувства страха, полное равнодушие к опасности. Казалось, ей совершенно безразлично, ранят ее или не ранят, убьют или не убьют. Равнодушие к смерти сочеталось у нее с жадным любопытством ко всему происходящему. Она могла вдруг высунуться из окопа и с интересом смотреть, как почти рядом падают и разрываются снаряды... Она переносила все тяготы фронтовой жизни и как будто не замечала их. Перевязывала окровавленных, искалеченных людей, видела трупы, мерзла, голодала, по неделе не раздевалась и не умывалась, но оставалась романтиком...»

Внешне, быть может, так оно и выглядело – бесстрашная санитарка, презирая смерть, вместе с бойцами поднимается в атаку. Но как быть с душой? А на душе у Друниной то, что позднее отольется в емкое и, пожалуй, самое известное во всем ее творчестве четверостишие: «Я только раз видала рукопашный.⁄Раз – наяву и сотни раз во сне.⁄Кто говорит, что на войне не страшно,⁄Тот ничего не знает о войне». Строки по-солдатски прямые и безапелляционные. Лирическому герою, а вместе с ним и самой поэтессе, достаточно было единожды стать очевидцем боя, чтобы отыскать ключ к психологии войны, чего никогда не сделает тот, для кого поля сражений и разрывающиеся снаряды – всего лишь образы разыгравшейся фантазии. Это четверостишие ценно не только максимально лаконичной передачей психологического портрета советского солдата в момент битвы, но и своей идейной устремленностью к достоверности, к правде в каждой строке. Наверное, именно поэтому из 27 строф «длинного вялого стихотворения», которым являлось данное произведение изначально, Друнина оставила лишь одну, самую точную, выполнив тем самым свой долг как перед правдой жизни, так и перед правдой литературы.

Большими поэтическими достоинствами отмечено и стихотворение (а если точнее – маленькая поэма) «Зинка». И хотя с точки зрения версификации оно может показаться не таким совершенным, его эмоциональный заряд настолько велик, что уже самые первые строки отзываются в душе читателя щемящим чувством тревоги, пугающим предчувствием трагической развязки. В трех небольших главках этого произведения, которые внешне являются зарисовками фронтовых будней, разворачивается целая история человеческой жизни. Пожалуй, самым проникновенным и глубоким во всем стихотворении является образ матери Зинки, которая живет «в яблочном захолустье» и у которой, кроме дочери, нет больше близких людей. Как, впрочем, и для самой Зинки нет в жизни никого ближе матери. Своей подруге Юльке она признается: «У тебя есть друзья, любимый,⁄У меня – лишь она одна». Одинокую женщину из хаты, где пахнет «квашней и дымом», вспоминает Друнина и после гибели однополчанки. Ее образ, рожденный разговорами с Зинкой в минуты затишья, встает перед молодой девушкой так зримо, что она, обращаясь к погибшей подруге, говорит: «Я не знаю, как написать ей,⁄Чтоб тебя она не ждала». Зажигающая свечу у иконы «старушка в цветастом платье» становится олицетворением веры, надеж­ды, а вместе с тем – и памяти о войне, живым напоминанием того, как важно не допустить ее повторения. Этот посыл, чаще всего подтекстовый, был главным нервом всей военной советской литературы, определявшим ее гуманистическое и, по сути, антивоенное звучание.

Стихотворение «Качается рожь несжатая...» тоже не может претендовать на внешнюю оригинальность. Почему же оно тогда считается для Друниной программным? Наверное, главным образом потому, что в нем поэтесса впервые столь откровенно поставила вопрос о своем месте на войне. И для себя, и для своих однополчанок-сандружинниц она нашла точное определение – «девчата, похожие на парней». И дело тут совсем не во внешнем облике. Дело в схожести судьбы, в родстве военных биографий. Из этого стихотворения берет свои истоки характерный для всего позднейшего творчества Друниной образ девушки на войне, о которой поэтесса говорила с привычной ей прямотой: «Никогда не была ты солдаткой,⁄Потому что солдатом была».

Еще один малоизвестный факт – в 1964 году Юлии Друниной в числе 29 российских писателей довелось лично посетить нашу страну. Проведенная тогда Декада русской литературы и искусства в Казахстане стала настоящим праздником для любителей художественного слова. По ее итогам был выпущен сборник «Поэты России у нас в гостях», для которого Друнина отобрала пять своих стихотворений. Все они так или иначе перекликаются с опаленной юностью того поколения, к которому принадлежала поэтесса. Наиболее характерно в этом отношении замечательное стихотворение «Девчонка что надо!». Начинается оно с описания увиденной однажды девушки: «По улице Горького – что за походка! –⁄Красотка плывет, как под парусом лодка.⁄Прическа – что надо!⁄И свитер – что надо!⁄С лиловым оттенком губная помада!⁄Идет не стиляжка – девчонка с завода,⁄Девчонка рожденья военного года». Естественно, что ее внешний вид тут же привлекает внимание крикливых ханжей. В отличие от них поэтесса старается вникнуть в судьбу девушки, которая видится ей не такой уж и радостной: умершая мать, ушедший из семьи отец, оставшийся на попечении младший брат, обожженная в цехе рука... Друнина обращает внимание читателей на нравственное содержание жизни человека, а не на его внешний вид. И для пущего примера заканчивает стихотворение рубящими, не терпящими возражений строками: «Мы сами пижонками слыли когда-то,⁄А время пришло – уходили в солдаты!» Не бравада своими былыми заслугами, а уверенность и спокойствие за судьбу молодого поколения, за его нравственный выбор читается в этих строках.

Крах этой уверенности, наверное, был одним из самых сильных ударов, которыми щедро «одаривала» Друнину эпоха перестройки. Сбитая с толку молодежь шельмовала ветеранов Великой Отечественной, обвиняя их чуть ли не во всех смертных грехах. Нивелировались столь важные для старшего поколения понятия идейности и убежденности, а особо рьяные разоблачители и ниспровергатели замахивались и на патриотизм, на дружбу народов. Смотреть, как страна, за которую она проливала кровь на фронте, летит под откос, Друнина не могла и 21 ноября 1991 года покончила жизнь самоубийством...

Вряд ли мы можем упрекнуть поэтессу за то, что она предпочла смерть разлуке с верой и надеждой, с впитавшимися в кровь общественными идеа­лами, какими бы ошибочными они сегодня ни считались. «Ни от чего не отрекусь!» – писала она незадолго до трагического финала своей жизни. И в этой литой фразе вновь слышится строгий, решительный голос солдата Великой Отечест­венной войны, для которого предать память и оболгать прошлое было намного страшнее смерти.