Александр Шмидт: «Как хрупок пишущий графит...»

Александр Шмидт из породы деятельных оптимистов, которые заряжают молодой энергией других. Такие люди вырабатывают свет. «Мы будем еще молодеть...⁄В нас молодость не оскудела!» – скажет он в одном из стихотворений. И это правда – молодость в нем никогда не оскудевала.

Он занимался издательской и журналисткой деятельностью, вместе с Герольдом Бельгером издавал альманах немецкой литературы Казахстана «Феникс», учился на Высших литературных курсах в Москве, работал консультантом по русской литературе Союза писателей РК, заместителем главного редактора издательства «Жазушы». Он и теперь активно трудится на литературном поприще: и как писатель, и как переводчик, и как один из редакторов международного журнала «Плавучий мост» (Россия – Германия), который презентовал недавно в Алматы, приглашая к сотрудничеству, расширению «моста» между культурами.

Казахстанские авторы – стараниями Александра Руслановича – неоднократно появлялись на страницах «Плавучего моста»: это Олжас Сулейменов, Валерий Михайлов, Бахытжан Канапьянов, Станислав Ли, Александр Галиненко... Думаю, теперь число их увеличится, и мировой читатель еще ближе познакомится с казахстанской литературой. В этом особенность наших писателей – сближать культуры, в каких бы концах света они ни оказались. Вот и Александр Шмидт, живя теперь в Германии, видит в этом свою миссию: сближать!

В одной из первых своих книг, в стихотворении «Алмаз и графит», он определил для себя предназначение писательского труда – «сердцем тратиться своим»:

Как хрупок пишущий графит,

А брат его – алмаз

Пройдет кремень, пройдет гранит,

Добудет нефть и газ.

Он белоручка, твой графит, -

Ты говоришь, – пока

Мы бурим землю, он корпит

Над строчкой пустячка.

Согласен, но давай простим

Графиту хрупкость, все ж

Он сердцем тратится своим...

Иначе как прочтешь?..

Поэт не ропщет на судьбу, которая была нелегкой и разной, а, напротив, благодарен ей, как бесценному дару божьему, ведь те испытания, что были посланы, отточили его слово, сделали поэтом и мыслителем.

Благодарю вас, бездомные годы, -

Вы меня щедро дарили свободой –

На все четыре стороны света

Благословили – спасибо за это!

Вслед за кустом беспокойным

и ржавым

Гнали взашей по ковыльной державе.

Шубу на рыбьем меху с ваших плеч

Я научился ценить и беречь.

Благодарю вас – вы были со мной –

Небо отчизны да ветер сквозной.

Можно было бы только цитировать его стихи, ничего не прибавляя от себя, чтобы прочитать его судьбу, – она вся в его книгах: «Земная ось», «Родство», «Преломление света», «Зерна дней», «Здесь и там», «Утро. Полдень. Вечер» и другие.

Он родился в Прииртышье (ныне область Абай), в деревне, окруженной сосновым бором и степью. Небо над этой степью было таким огромным, что казалось – и нет ничего вокруг, только небо, и ты там живешь. Небожитель! Поэт пишет, что хотел бы говорить «совсем просто, как говорят старики и дети...» Так и случилось: в его стихах сочетаются стариковская мудрость и детское простодушие:

Божья коровка -

Алая капелька крови –

Ударила в грудь.

Остановился,

Простреленный

Нежностью к миру...

Книг у него немного, но как они насыщены мыслями, образами, рассказами о времени и о себе! «Томов премногих тяжелей...» Есть несколько стихотворений о родословии. Вот одно из них, где он пишет о слиянии трех кровей: русской, немецкой, украинской.

Трохи я Атрохов –

Мамина фамилия,

А по отцу – Шмидт,

А по бабушке – Вебер – ветер

Над холмиком могильным шумит,

А по другой – Горькавый –

Здесь в степи – только эхо –

Ворон картавый,

Да полынный пучочек горький,

Да колыхание ковыльных вый.

Вот сколько веток-ветвей

крови моей...

Молодость Александра Шмидта, которая протекала в Алма-Ате, была полна с краями – дружбами, любовью, песнями под гитару, яркими строфами собратьев по перу. Все казались друг другу гениями на закате ХХ века: их объединял «восторг любви первоначальной». Сменился век. Сменилось тысячелетие. Время многих развело в разные стороны. Кто-то ушел в мир иной, кто-то уехал, кто-то прославился, а кто-то канул в безвестность.

В одном из стихотворений 2000-х годов он пишет: «Нет, время, брат, страшней любой цензуры...» Поэзия Александра Шмидта цензуру времени выдержала – ни одной строки не вычеркнуто из его книг, и каждая строка актуальна и теперь, в новом, ХХI веке, будто написана только сегодня утром, а не много лет назад.

Нынешние строки – послания в будущее, которое берет начало в прошлом и настоящем, и поэт задает неудобные вопросы своему современнику, но в этих вопросах уже и ответ: «Даже у монеты⁄Есть достоинство,⁄А ты,⁄Человек?..»; «Всегда⁄Есть тот⁄Кто забивает гвозди⁄Всегда⁄Есть тот⁄В кого забивают гвозди⁄И у тебя⁄Всегда⁄Есть выбор...»

Шмидт – мастер стихотворных миниатюр, стихов-афоризмов, стихов-метафор, стихов-мыслеформ. Он любит не только классические, рифмованные строфы, но и белый стих, и верлибр. Этот особый стиль письма сразу выделил его среди поэтов и сделал узнаваемым, всегда нео­жиданным в сравнениях, в образах, и потому притягательным.

Руки мамы –

Тысячелетняя библия

Моего бытия...

Вначале

Была мама...

* * *

Зазеленели ноты

Самой зеленой мелодии.

Ребенок раскрывает

Футляр горохового стручка

И вынимает сладчайший аккорд лета.

«В телескопы⁄Органных труб⁄Бах нам показывает Космос.⁄И мы уходим,⁄Потрясенные⁄Звездной картой⁄Собственных сердец...» Если краткость – сестра таланта (по Чехову), то это напрямую относится к поэзии Шмидта. В нескольких коротких строках он может показать огромный мир, где гудит космос и зреет земной колос, где переливы нежных чувств и тревожное эхо беды – на краю вселенского Апокалипсиса, в «государстве Ур», где «орущие орды, слов плевки», где лютуют нелюди, и «только дети, как Ангелы», но у них «забавы для оторвали крылья...»

Жутковатый мир! И нет запятых, потому что невозможно перевести дыхание в этом огне надвигающегося ада. «На чем же все это кончится?⁄Неужели⁄Вот так оборвется⁄На ненависти⁄Или на любви⁄На песне⁄Или на плаче⁄На жесте⁄На взгляде⁄На полуслове⁄Наступит⁄Большая рекламная пауза⁄ Вечности...»

Даже среди безмятежных картин лета, раскинувшись на лугу, где только трава и небо, и кузнечик играет на своей скрипочке, и простор такой неоглядный, что слепит глаза – «И вдруг безжалостно – до стона –⁄Нагая мысль тебя пронзит,⁄Что меч дамоклов в мегатонны⁄И над тобой сейчас висит...» Дамоклов меч в мегатонны здесь не для красного словца. Под этим «мечом» прошло детство Шмидта – Семипалатинский ядерный полигон был рядом, и там с 1949 года, с лета рождения Александра, производились испытания. Мир был на грани Третьей мировой войны. Тень ее преследует человечество и сейчас, а, как известно, любая трещина, раскалывающая мир, проходит через сердце поэта. Где спасение? И есть ли оно? «Есть!» – отвечает поэт: в роковой миг, у последнего предела, когда покачнется шар земной, на краю гибели удержит взгляд родной. Мировое зло пытается уничтожить в человеке прежде всего этот «взгляд родной»: родовые корни, чувство родины, чтобы сделать людей манкуртами, не помнящими родства, биороботами, которыми легко управлять.

Родство, род, Родина – сквозная тема его книг, остов бытия, его земная ось. К ним он возвращается снова и снова – от первых своих, молодых стихов до зрелых произведений, до литературных зарисовок, эссе, размышлений. В самом большом (по количеству строк – почти поэма) стихотворении Шмидта «Родство» музыкальной фразой звучит рефрен: «Мы возвращаемся домой...», соединяя главы долгой, драматичной жизни его рода, где он слышит песни своей родни. Песни эти, как молитвы: «И плачет песня о родном,⁄О русском, о святом, о том,⁄Что сердце мне щемит...⁄Споешь – как снимешь грех...» Все его стихи – о возвращении домой: к корням, к себе, к любви, к Богу.

Судьба испытывала поэта трагическими потерями и скитаниями. Он пишет правдивые, горькие строки об участи эмигрантов, оторванных от родных истоков, забывших свое имя и на каком наречье мать звала домой, о «нелюдимейших скитальцах в лютом сонмище людей...», но сам Александр Русланович, волею судеб тоже оказавшийся за границей, в Германии, на самом деле, никуда не уезжал из Казахстана.

Он всегда – навечно – прикован к своей родине, где светла от ковыля бесконечная степь, где звезды горят, как окна родного дома, где тебя ждут и любят, и не дадут пропасть «в лютом сонмище людей». Родина – в самом поэте. Она – его душа, его отчий дом. В отчем доме мир держится на добром слове, а мамины руки пахнут хлебом. В отчем доме ты сам – лучший, чистый: ты можешь придвинуть звезды к земле и всех жаж­дущих напоить из ковша Большой медведицы, можешь стать поводырем слепого дождя, и большая родня стоит стеной Света – со всех сторон, – как небо в степи детства.

Поэт прозревает истину: «А что поддерживает крышу над тобой? – Столб света...» И еще более важную вещь он осознает: чтобы удержать мир на краю бездны, чтобы сберечь род людской, противостоять «ходящим во тьму»– надо самому стать светом!

Воистину галактические расстояния

Между людьми,

И чтобы преодолеть

Этот бесконечный мрак отчуждения,

Надо, по меньшей мере,

Стать светом!