Карлаг: память во имя будущего
Нурлан ДУЛАТБЕКОВ, депутат Мажилиса РК, руководитель научно-исследовательского проекта «Карлаг: память во имя будущего»
«Спасибо за маму!»
Летом я оказался в одном из санаториев Словении – на курорте Рогашка-Слатина. Тихий отдых, минеральные воды, коротание теплых дней за шахматной доской с другими отдыхающими... Я не сразу заметил пожилую женщину, которая уделяла особенное внимание людям с азиатскими чертами лица. Оказалось, что она подходила к ним и с надеждой спрашивала: «Вы не казахи?», а получив утвердительный ответ, говорила: «Спасибо вам за маму». И когда я познакомился с этой женщиной – Майей Шейниной, она рассказала мне историю. Историю своей матери...
– Моя мать, Софья Александровна Зильберберг, родилась 5 ноября 1894 года в Польше, в городе Лодзь, в семье бедного лодзинского ткача. Ее имя не стоит в одном ряду с именами великих людей, но ее трагическая судьба тесно сплелась со взлетами и падениями XX века, отразила путь многих еврейских женщин той эпохи.
Вспоминая о детстве и отрочестве, она неизменно говорила, что платье было одно, его надо было беречь до следующего праздника Песах или Рош а-Шана, когда родители покупали новое. Семья была религиозная, мой дед был хасид, бабушка носила парик и выполняла все обряды еврейской религии. Родным языком мамы был идиш, вторым – польский, третьим – немецкий. На окраине Лодзи на улице Видзевской жил совсем бедный люд: рабочие, ткачи, извозчики, проститутки. В начале XX века во многих городах Польши стали появляться революционные кружки, переросшие впоследствии в ППС – Польскую партию социалистичну. В 17 лет гимназистка Зося вступила в партию. Почему это произошло? Она видела вокруг столько нищеты и несправедливости, ее настолько поражала предельная бедность в многодетных семьях родственников ее отца, живущих в еврейских местечках, что она с юношеским пылом поверила в идею социальной справедливости, равенства и вступила в ряды борцов за нее. В 1918 году, спасаясь от преследования властей, мама, как и многие польские социалисты, перебралась в Россию, в Москву, вступила в партию большевиков.
Так произошел отрыв моей матери от семьи, родного языка, традиций еврейского народа. Кто знал тогда, что этот разрыв навсегда, навеки...
В начале 20-х годов мама училась на медицинском факультете Московского университета, окончила его, вышла замуж за гродненца Соломона Михайловича Харина, ставшего студентом Института красной профессуры. Работала сначала в Наркомате просвещения под руководством Н. Крупской, потом в штате Семашко в Наркомате здравоохранения, а в начале 30-х стала главным врачом знаменитого родильного дома им. Грауэрмана. Это был роддом высокого ранга, для членов правительства и высокопоставленных работников. Его здание чудом уцелело во время грандиозной перестройки центра Москвы и стоит сейчас в начале Калининского проспекта.
Работала мама самозабвенно: мы, ее дочери Елена и Майя, редко видели ее дома. Это были самые счастливые годы ее жизни: она была хорошим врачом, талантливым организатором, любила людей, и они платили ей тем же. В эти же годы она была дежурным врачом в Госете, еврейском театре Михоэлса, подружилась с семьей Зускина, часто бывала на спектаклях театра. Но эта насыщенная творческая жизнь скоро оборвалась, наступил 1936 год...
Мой отец, бывший заместителем директора Госбанка СССР, был арестован в мае. К слову, весь выпуск экономического факультета, деканом которого был Л. Троцкий (все 134 человека), были впоследствии уничтожены КГБ как троцкисты.
Навсегда запомнила я страшную ночь. Отца не было дома, мы спали. Среди ночи в дверь позвонили, потом начали стучать. Мама не открыла, обняла нас, и мы с ужасом стали ждать, что будет дальше. Дверь сломали, начался обыск, продолжавшийся много часов до утра, все было перевернуто вверх дном. Арестовали отца позднее, когда работники НКВД пришли во второй раз. 4 ноября отца расстреляли, о чем я узнала только в конце 80-х годов... Известно, что означал арест главы семьи для всех ее членов: маму сняли с работы, потом выслали из Москвы в Уфу, там вскоре арестовали и после тюрьмы отправили в Акмолинск – женский лагерь членов семьи изменников родины.
Что пережили все эти женщины, в массе своей активные и уважаемые труженицы, в одночасье лишившиеся мужей, детей, дома, работы, привычного круга друзей, даже представить себе трудно. В первые годы после ареста многих к тому же лишили права переписки, погрузив в полную тьму. Многие не выдерживали этой чудовищной ломки, сходили с ума, заболевали и умирали от тоски и болезней.
Chanel № 5
...Слушая этот рассказ, я невольно вспоминал другую историю, на которую наткнулся в своих исследованиях темы репрессий.
В 30-е годы один дипломат, вернувшийся из зарубежной поездки, был арестован сотрудниками НКВД. Ему дали срок и сослали в Сибирь, а его жену посадили в АЛЖИР. Когда она приехала в лагерь, ее окружили женщины-заключенные.
Платок, окутывавший ее плечи, сохранил на себе запах духов Chanel № 5. И женщины тут же уловили этот удивительный запах, словно пришедший в их беспросветную жизнь из далекого прошлого. Узницы вспоминали счастливые времена, им удалось хотя бы на один короткий миг забыть про сырой, темный барак. Аромат, созданный самой изысканной женщиной мира, подарил им, несчастным заключенным, нечаянную радость. Радость, которая затем наполнила их глаза горькими слезами... Вспоминая эту историю, я думал: «Может быть, и Софья Александровна Зильберберг была в числе этих женщин, и этот аромат, пришедший из прошлой жизни, разбередил и ее душу?»
– Моя мать была врачом, – между тем продолжала свой рассказ Майя Соломоновна. – Она нашла в себе силы и принялась в лагере за привычное дело: лечить, спасать других. Впоследствии она нам почти ничего не рассказывала, говорили об этом ее многочисленные подруги, вернувшиеся в середине 50-х из советских лагерей. Они вспоминали, как стойко отстаивала мама перед лагерным начальством заболевшую женщину, не давая разрешения использовать больных на общих работах, пристраивая их на кухнях, в медпунктах, в мастерских. Ашхен Окуджава, мать Булата Окуджавы, так написала своей подруге по лагерю Целине Будзинской: «Софья Александровна спасла нам жизнь».
Я думаю, именно нравственные установления, полученные ею в детстве и юности в религиозной еврейской семье, – честность, порядочность, трудолюбие, любовь и интерес к людям, горячее желание помочь другим (эти свойства сохранила она на всю жизнь) – привлекали к ней сердца людей, в каком бы коллективе ей ни приходилось оказаться.
Всю жизнь мама была человеком любознательным, любила читать. Навещая маму в ссылке в Аксу-Аюлы, я видела у нее на полках свежие медицинские журналы, она продолжала учиться.
К своей профессии врача она относилась как к долгу служения людям. Будучи по образованию акушером-гинекологом, она в ссылке освоила и другие медицинские специальности, была стоматологом, венерологом, даже глазные болезни лечила. Климат в Казахстане суровый, тогда ведь и транспорта не было, только лошади. Но в любое время суток, в любую погоду мама ехала или шла на помощь больному, поэтому и жители ее очень любили. Я помню, как казахи называли ее «дәрігер Софья». Она учила женщин, как ухаживать за младенцем, потому что казахи по традиции очень крепко пеленали ребенка. И она объясняла, что надо ребенку свободу немножко давать. В общем, работы было очень много.
Письма издалека
Несмотря на разлуку, на большую загруженность на работе, мама принимала большое участие в том, как жили мы, ее дочери. Она писала нам письма, стараясь издалека вникнуть во все детали нашей жизни, согревала наши души своей любовью и неизменно ставила перед нами высокие задачи. Ее авторитет был для нас высок и непререкаем. Мы с сестрой хорошо учились, получили высшее образование, и в этом главная заслуга нашей матери.
Некоторое время спустя внучка Софьи Александровны, Кати Зобин, отправила мне несколько писем, которые ее бабушка писала дочерям. И по этим письмам становится понятно, что действительно, несмотря на расстояния и долгие годы вдали от детей, Софья Александровна не оставалась в стороне от их жизни, давала им мудрые советы, делилась своими мыслями и чувствами. Вот некоторые выдержки из писем:
«Как хорошо, что вы живете дружно! Налаживаешь ли ты свой досуг изредка – надо обязательно познакомиться с людьми, помимо школы, это поможет научиться познавать людей. Получила из Горького яблок и пожалела, что не могу угостить тебя, родная. Так хотелось слышать хруст под белыми твоими, острыми зубками».
«Дорогая, родная моя девочка! Я тебе 2 июля телеграмму послала, но боюсь, что ты ее не получила, поэтому хочу тебя еще поздравить и пожелать тебе всего, всего наилучшего. Пусть твоя жизнь будет радостной, все плохое пусть уж на меня ляжет – мне осталось ведь не так много – все хорошее позади. И уверена, что экзамены у тебя пройдут хорошо... Сейчас жуткая дорога, и я страшно беспокоюсь о тебе, как-то ты будешь ездить. Постарайся большинство вещей оставить в Саратове, может, дядя Леля сумеет отправить их в Ленинград, если ты думаешь там учиться, с собой возьми только самое необходимое, чтобы не было много багажа».
«Я только что вернулась из кино – смотрела картину «Тарас Шевченко», долго и горько плакала – страшное было время, когда жили такие люди, но какое счастье, когда люди одарены таким талантом, насколько легче им было переносить издевательство царского времени, у них была муза, которой они могли выразить страдания людей, и лучшие люди того времени помнили о них, помогали им вернуться к жизни, к борьбе, к тому, чтобы дети в белых передниках могли стоять на прекрасной Киевской площади у Днепра и около монументального памятника петь шевченковские стихи. Довольно об этом – трудно писать – хочется лучше вместе с тобой радоваться твоим первым педагогическим успехам. Я счастлива, что опытные педагоги видят в тебе талантливого товарища – помни только, родной мой, что эта первая похвала обязывает тебя ко многому, надо много, очень много работать над собой, чтобы подкрепить талант знаниями».
Возвращение
– Лагерный срок мамы закончился в 1945 году, – рассказывала дальше Майя Соломоновна, – но после войны еще год никого не отпускали, а потом не разрешали жить в больших городах. Мы с сестрой в 1946 году впервые приехали в Казахстан повидать маму после 9 лет разлуки. Помню, мы долго стояли у окна в поезде, никак не могли дождаться встречи. Я мысленно представляла себе, как это будет. Когда мы расстались с мамой, мне было 8 лет, сестре – 15. И мама мне запомнилась молодой, статной, красивой. На станцию Жарык поезд приехал рано утром, стоял там всего минуту, и люди, узнав, к кому мы едем, помогли нам вытащить вещи и выйти. Вокруг не было никаких строений, только жаркая степь. Я вглядывалась в людей, ища среди них маму. И вдруг я увидела, что какие-то женщины ведут под руки немолодую женщину в коричневом драповом пальто. И по этому пальто я и узнала свою маму... И плача, кинулась бежать к ней навстречу. Не могу передать, что чувствовала тогда мама: она оставила нас совсем детьми, а теперь к ней бежали две взрослые девушки. Так мы встретились.
Наконец мама освободилась из лагеря в 1947 году, приехала в Караганду и стала там успешно работать врачом. Но в 1948–1949 годах всех бывших заключенных снова начали арестовывать. Маме предъявили какое-то выдуманное обвинение и отправили в село Аксу-Аюлы Шетского района Карагандинской области на вечное поселение. Там она проработала врачом до 1954 года.
После смерти Сталина мама вернулась из ссылки, а вскоре, после XX съезда партии, была реабилитирована. Мама получила квартиру в Москве и пенсию всесоюзного значения. Она даже снова стала членом Коммунистической партии, и стаж ей засчитали с 1911 года. Она воспряла духом, старалась снова быть полезной людям, работала в комиссии по оказанию помощи старым большевикам.
После 25 лет скитаний по тюрьмам, баракам в лагерях мама в свои 68 лет получила возможность жить вместе с детьми и внучками. Мы прожили вместе последние 15 лет ее жизни. Умерла мама от рака легких в Ленинграде в 1977 году.
В 1990 году моя семья переехала в Израиль. Так что праправнуки лодзинского хасида учились в религиозной школе, читали Тору и сегодня следуют традициям своего народа. Все вернулось на круги своя...
Архивы заговорили
Майя Соломоновна замолчала. Я спросил: «А ваша мама часто вспоминала Казахстан?» Женщина встрепенулась, ее глаза взволнованно заблестели:
– О, конечно! Конечно, вспоминала! Сохранились фотографии, где сняты мама, два врача из России – молодые девушки, которые по распределению после института попали в Аксу-Аюлы. Была немка Франциска со своей дочкой, которая вышла замуж за казаха и жила там. Здесь мама дружила с Ашхен Окуджавой и с Евгенией Гинзбург, которая написала известную на весь мир первую книгу о казахских лагерях «Крутой маршрут». Я сама часто вспоминаю Казахстан. Я была у мамы в Аксу-Аюлы два раза. Последний раз летом 1954 года, я вышла замуж и хотела, чтобы мама увидела моего мужа. Ведь у нее уже было вечное поселение. Вы понимаете, какое это отчаяние для человека из Москвы – остаться навеки в Аксу-Аюлы!
Мне запомнилось, как нас приглашали в гости казахи. Очень вкусный был кумыс, кисленький такой, я раньше никогда не пила. Очень вкусный бешбармак. Нам давали вилочки, хотя говорили, что можно есть руками. Было очень тепло, сердечно, особенно чай запомнился. Ты пьешь чай, напился уже, но не знаешь, что надо перевернуть пиалу, и тебе опять наливают. И так это все было мило и тепло. И я запомнила это дружеское тепло, и всегда, если вижу в Израиле казахов, стараюсь подойти, пообщаться с ними.
И все время, что мама работала там, к ней относились с большим уважением, дружелюбно, ценили ее большой труд. Люди даже ходатайствовали о том, чтобы маме разрешили вернуться к ее прежней жизни.
Приехав домой, я сразу кинулся в архив Шетского района и там нашел подтверждение слов Майи Соломоновны. С 1950 года сохранилось много документов, связанных с Софьей Александровной Зильберберг, в том числе приказы о ее назначении на должности стоматолога, акушера-гинеколога, венеролога, приказы, в которых ей объявлялась благодарность за хорошее обслуживание населения и добросовестную работу. Особенно примечателен Приказ № 135 по Шетскому райздравотделу с. Аксу-Аюлы от 4⁄Х-54 г., который как раз таки содержал в себе ходатайство о возвращении в Москву: «Врачу-акушеру-гинекологу (по совместительству врач-дерматолог-венеролог) Шетской райбольницы Зильберберг Софье Александровне за многолетнюю и плодотворную деятельность по медицинскому обслуживанию сельского населения и активное участие в общественной работе райздравотдела объявить благодарность с занесением в личное дело и трудовую книжку. Одновременно возбудить ходатайство перед вышестоящей организацией о направлении ее в Псковскую область по месту жительства дочери».
Удивительно, что жители Шетского района до сих пор знают и помнят «дәрігер» Софью. Даже одна из моих теток, узнав, с чем я пожаловал в родной район, рассказала, что в ноябре 1953 года роды у нее принимала Софья-дәрігер.
Уроки прошлого
В последний день перед отъездом Майя Соломоновна передала мне записку: «Спасибо казахскому народу, который принял в страшные годы террора, войны тысячи репрессированных людей: немцев Поволжья, чеченцев, русских, евреев и других народов.
Спасибо за маму, которая выжила в Казахстане, не погибла от отчаяния! Шейнина Майя, дочь С. А. Зильберберг. Ленинград (Санкт-Петербург). Хайфа – Израиль».
Прощаясь, Майя Соломоновна с беспокойством спросила:
– А АЛЖИР до сих пор существует? Были слухи, что музей закрывают из-за нехватки финансирования.
Я успокоил женщину, сказав, что это не так.
– Благодарите вашего Президента, что он смог сохранить это, сохранить историю, – ответила она.
После знакомства с дочерью женщины, пострадавшей от сталинских репрессий, я еще пронзительнее осознал, что празднование Дня Конституции – главного Закона страны, защищающего права человека, в год 25-летия Независимости Республики Казахстан – приобретает особенное значение для всего народа. Буквально на днях казахстанцы отметили этот праздник. Сегодня с гордостью мы говорим о том, что наша страна не только достигла больших успехов в развитии, но и смогла сохранить свою историю, какой бы страшной она ни была, смогла извлечь уроки из сурового прошлого для созидания светлого будущего. Казахстан успешно строит светское, толерантное государство, уверенно двигается вперед, несмотря ни на что. И для нас судьба каждого гражданина, живущего в нашем государстве, и истории тех, кто жил здесь когда-то, небезразличны, мы всегда открыты для них и готовы рассказывать об их судьбах.
P.S. Внучка Софьи Александровны Зильберберг отправила мне бабушкин вышитый несессер с ее инициалами, в котором лежал ее маникюрный инструмент. Я передал эту реликвию в Музей Карлага. Также по почте в Израиль были отправлены книги научно-просветительского проекта «Карлаг: память во имя будущего». И сегодня родственники и потомки Софьи Александровны в Хайфе собираются вечерами и читают эти книги со слезами на глазах, вспоминая и благодаря казахстанцев за память...
Летом я оказался в одном из санаториев Словении – на курорте Рогашка-Слатина. Тихий отдых, минеральные воды, коротание теплых дней за шахматной доской с другими отдыхающими... Я не сразу заметил пожилую женщину, которая уделяла особенное внимание людям с азиатскими чертами лица. Оказалось, что она подходила к ним и с надеждой спрашивала: «Вы не казахи?», а получив утвердительный ответ, говорила: «Спасибо вам за маму». И когда я познакомился с этой женщиной – Майей Шейниной, она рассказала мне историю. Историю своей матери...
– Моя мать, Софья Александровна Зильберберг, родилась 5 ноября 1894 года в Польше, в городе Лодзь, в семье бедного лодзинского ткача. Ее имя не стоит в одном ряду с именами великих людей, но ее трагическая судьба тесно сплелась со взлетами и падениями XX века, отразила путь многих еврейских женщин той эпохи.
Вспоминая о детстве и отрочестве, она неизменно говорила, что платье было одно, его надо было беречь до следующего праздника Песах или Рош а-Шана, когда родители покупали новое. Семья была религиозная, мой дед был хасид, бабушка носила парик и выполняла все обряды еврейской религии. Родным языком мамы был идиш, вторым – польский, третьим – немецкий. На окраине Лодзи на улице Видзевской жил совсем бедный люд: рабочие, ткачи, извозчики, проститутки. В начале XX века во многих городах Польши стали появляться революционные кружки, переросшие впоследствии в ППС – Польскую партию социалистичну. В 17 лет гимназистка Зося вступила в партию. Почему это произошло? Она видела вокруг столько нищеты и несправедливости, ее настолько поражала предельная бедность в многодетных семьях родственников ее отца, живущих в еврейских местечках, что она с юношеским пылом поверила в идею социальной справедливости, равенства и вступила в ряды борцов за нее. В 1918 году, спасаясь от преследования властей, мама, как и многие польские социалисты, перебралась в Россию, в Москву, вступила в партию большевиков.
Так произошел отрыв моей матери от семьи, родного языка, традиций еврейского народа. Кто знал тогда, что этот разрыв навсегда, навеки...
В начале 20-х годов мама училась на медицинском факультете Московского университета, окончила его, вышла замуж за гродненца Соломона Михайловича Харина, ставшего студентом Института красной профессуры. Работала сначала в Наркомате просвещения под руководством Н. Крупской, потом в штате Семашко в Наркомате здравоохранения, а в начале 30-х стала главным врачом знаменитого родильного дома им. Грауэрмана. Это был роддом высокого ранга, для членов правительства и высокопоставленных работников. Его здание чудом уцелело во время грандиозной перестройки центра Москвы и стоит сейчас в начале Калининского проспекта.
Работала мама самозабвенно: мы, ее дочери Елена и Майя, редко видели ее дома. Это были самые счастливые годы ее жизни: она была хорошим врачом, талантливым организатором, любила людей, и они платили ей тем же. В эти же годы она была дежурным врачом в Госете, еврейском театре Михоэлса, подружилась с семьей Зускина, часто бывала на спектаклях театра. Но эта насыщенная творческая жизнь скоро оборвалась, наступил 1936 год...
Мой отец, бывший заместителем директора Госбанка СССР, был арестован в мае. К слову, весь выпуск экономического факультета, деканом которого был Л. Троцкий (все 134 человека), были впоследствии уничтожены КГБ как троцкисты.
Навсегда запомнила я страшную ночь. Отца не было дома, мы спали. Среди ночи в дверь позвонили, потом начали стучать. Мама не открыла, обняла нас, и мы с ужасом стали ждать, что будет дальше. Дверь сломали, начался обыск, продолжавшийся много часов до утра, все было перевернуто вверх дном. Арестовали отца позднее, когда работники НКВД пришли во второй раз. 4 ноября отца расстреляли, о чем я узнала только в конце 80-х годов... Известно, что означал арест главы семьи для всех ее членов: маму сняли с работы, потом выслали из Москвы в Уфу, там вскоре арестовали и после тюрьмы отправили в Акмолинск – женский лагерь членов семьи изменников родины.
Что пережили все эти женщины, в массе своей активные и уважаемые труженицы, в одночасье лишившиеся мужей, детей, дома, работы, привычного круга друзей, даже представить себе трудно. В первые годы после ареста многих к тому же лишили права переписки, погрузив в полную тьму. Многие не выдерживали этой чудовищной ломки, сходили с ума, заболевали и умирали от тоски и болезней.
Chanel № 5
...Слушая этот рассказ, я невольно вспоминал другую историю, на которую наткнулся в своих исследованиях темы репрессий.
В 30-е годы один дипломат, вернувшийся из зарубежной поездки, был арестован сотрудниками НКВД. Ему дали срок и сослали в Сибирь, а его жену посадили в АЛЖИР. Когда она приехала в лагерь, ее окружили женщины-заключенные.
Платок, окутывавший ее плечи, сохранил на себе запах духов Chanel № 5. И женщины тут же уловили этот удивительный запах, словно пришедший в их беспросветную жизнь из далекого прошлого. Узницы вспоминали счастливые времена, им удалось хотя бы на один короткий миг забыть про сырой, темный барак. Аромат, созданный самой изысканной женщиной мира, подарил им, несчастным заключенным, нечаянную радость. Радость, которая затем наполнила их глаза горькими слезами... Вспоминая эту историю, я думал: «Может быть, и Софья Александровна Зильберберг была в числе этих женщин, и этот аромат, пришедший из прошлой жизни, разбередил и ее душу?»
– Моя мать была врачом, – между тем продолжала свой рассказ Майя Соломоновна. – Она нашла в себе силы и принялась в лагере за привычное дело: лечить, спасать других. Впоследствии она нам почти ничего не рассказывала, говорили об этом ее многочисленные подруги, вернувшиеся в середине 50-х из советских лагерей. Они вспоминали, как стойко отстаивала мама перед лагерным начальством заболевшую женщину, не давая разрешения использовать больных на общих работах, пристраивая их на кухнях, в медпунктах, в мастерских. Ашхен Окуджава, мать Булата Окуджавы, так написала своей подруге по лагерю Целине Будзинской: «Софья Александровна спасла нам жизнь».
Я думаю, именно нравственные установления, полученные ею в детстве и юности в религиозной еврейской семье, – честность, порядочность, трудолюбие, любовь и интерес к людям, горячее желание помочь другим (эти свойства сохранила она на всю жизнь) – привлекали к ней сердца людей, в каком бы коллективе ей ни приходилось оказаться.
Всю жизнь мама была человеком любознательным, любила читать. Навещая маму в ссылке в Аксу-Аюлы, я видела у нее на полках свежие медицинские журналы, она продолжала учиться.
К своей профессии врача она относилась как к долгу служения людям. Будучи по образованию акушером-гинекологом, она в ссылке освоила и другие медицинские специальности, была стоматологом, венерологом, даже глазные болезни лечила. Климат в Казахстане суровый, тогда ведь и транспорта не было, только лошади. Но в любое время суток, в любую погоду мама ехала или шла на помощь больному, поэтому и жители ее очень любили. Я помню, как казахи называли ее «дәрігер Софья». Она учила женщин, как ухаживать за младенцем, потому что казахи по традиции очень крепко пеленали ребенка. И она объясняла, что надо ребенку свободу немножко давать. В общем, работы было очень много.
Письма издалека
Несмотря на разлуку, на большую загруженность на работе, мама принимала большое участие в том, как жили мы, ее дочери. Она писала нам письма, стараясь издалека вникнуть во все детали нашей жизни, согревала наши души своей любовью и неизменно ставила перед нами высокие задачи. Ее авторитет был для нас высок и непререкаем. Мы с сестрой хорошо учились, получили высшее образование, и в этом главная заслуга нашей матери.
Некоторое время спустя внучка Софьи Александровны, Кати Зобин, отправила мне несколько писем, которые ее бабушка писала дочерям. И по этим письмам становится понятно, что действительно, несмотря на расстояния и долгие годы вдали от детей, Софья Александровна не оставалась в стороне от их жизни, давала им мудрые советы, делилась своими мыслями и чувствами. Вот некоторые выдержки из писем:
«Как хорошо, что вы живете дружно! Налаживаешь ли ты свой досуг изредка – надо обязательно познакомиться с людьми, помимо школы, это поможет научиться познавать людей. Получила из Горького яблок и пожалела, что не могу угостить тебя, родная. Так хотелось слышать хруст под белыми твоими, острыми зубками».
«Дорогая, родная моя девочка! Я тебе 2 июля телеграмму послала, но боюсь, что ты ее не получила, поэтому хочу тебя еще поздравить и пожелать тебе всего, всего наилучшего. Пусть твоя жизнь будет радостной, все плохое пусть уж на меня ляжет – мне осталось ведь не так много – все хорошее позади. И уверена, что экзамены у тебя пройдут хорошо... Сейчас жуткая дорога, и я страшно беспокоюсь о тебе, как-то ты будешь ездить. Постарайся большинство вещей оставить в Саратове, может, дядя Леля сумеет отправить их в Ленинград, если ты думаешь там учиться, с собой возьми только самое необходимое, чтобы не было много багажа».
«Я только что вернулась из кино – смотрела картину «Тарас Шевченко», долго и горько плакала – страшное было время, когда жили такие люди, но какое счастье, когда люди одарены таким талантом, насколько легче им было переносить издевательство царского времени, у них была муза, которой они могли выразить страдания людей, и лучшие люди того времени помнили о них, помогали им вернуться к жизни, к борьбе, к тому, чтобы дети в белых передниках могли стоять на прекрасной Киевской площади у Днепра и около монументального памятника петь шевченковские стихи. Довольно об этом – трудно писать – хочется лучше вместе с тобой радоваться твоим первым педагогическим успехам. Я счастлива, что опытные педагоги видят в тебе талантливого товарища – помни только, родной мой, что эта первая похвала обязывает тебя ко многому, надо много, очень много работать над собой, чтобы подкрепить талант знаниями».
Возвращение
– Лагерный срок мамы закончился в 1945 году, – рассказывала дальше Майя Соломоновна, – но после войны еще год никого не отпускали, а потом не разрешали жить в больших городах. Мы с сестрой в 1946 году впервые приехали в Казахстан повидать маму после 9 лет разлуки. Помню, мы долго стояли у окна в поезде, никак не могли дождаться встречи. Я мысленно представляла себе, как это будет. Когда мы расстались с мамой, мне было 8 лет, сестре – 15. И мама мне запомнилась молодой, статной, красивой. На станцию Жарык поезд приехал рано утром, стоял там всего минуту, и люди, узнав, к кому мы едем, помогли нам вытащить вещи и выйти. Вокруг не было никаких строений, только жаркая степь. Я вглядывалась в людей, ища среди них маму. И вдруг я увидела, что какие-то женщины ведут под руки немолодую женщину в коричневом драповом пальто. И по этому пальто я и узнала свою маму... И плача, кинулась бежать к ней навстречу. Не могу передать, что чувствовала тогда мама: она оставила нас совсем детьми, а теперь к ней бежали две взрослые девушки. Так мы встретились.
Наконец мама освободилась из лагеря в 1947 году, приехала в Караганду и стала там успешно работать врачом. Но в 1948–1949 годах всех бывших заключенных снова начали арестовывать. Маме предъявили какое-то выдуманное обвинение и отправили в село Аксу-Аюлы Шетского района Карагандинской области на вечное поселение. Там она проработала врачом до 1954 года.
После смерти Сталина мама вернулась из ссылки, а вскоре, после XX съезда партии, была реабилитирована. Мама получила квартиру в Москве и пенсию всесоюзного значения. Она даже снова стала членом Коммунистической партии, и стаж ей засчитали с 1911 года. Она воспряла духом, старалась снова быть полезной людям, работала в комиссии по оказанию помощи старым большевикам.
После 25 лет скитаний по тюрьмам, баракам в лагерях мама в свои 68 лет получила возможность жить вместе с детьми и внучками. Мы прожили вместе последние 15 лет ее жизни. Умерла мама от рака легких в Ленинграде в 1977 году.
В 1990 году моя семья переехала в Израиль. Так что праправнуки лодзинского хасида учились в религиозной школе, читали Тору и сегодня следуют традициям своего народа. Все вернулось на круги своя...
Архивы заговорили
Майя Соломоновна замолчала. Я спросил: «А ваша мама часто вспоминала Казахстан?» Женщина встрепенулась, ее глаза взволнованно заблестели:
– О, конечно! Конечно, вспоминала! Сохранились фотографии, где сняты мама, два врача из России – молодые девушки, которые по распределению после института попали в Аксу-Аюлы. Была немка Франциска со своей дочкой, которая вышла замуж за казаха и жила там. Здесь мама дружила с Ашхен Окуджавой и с Евгенией Гинзбург, которая написала известную на весь мир первую книгу о казахских лагерях «Крутой маршрут». Я сама часто вспоминаю Казахстан. Я была у мамы в Аксу-Аюлы два раза. Последний раз летом 1954 года, я вышла замуж и хотела, чтобы мама увидела моего мужа. Ведь у нее уже было вечное поселение. Вы понимаете, какое это отчаяние для человека из Москвы – остаться навеки в Аксу-Аюлы!
Мне запомнилось, как нас приглашали в гости казахи. Очень вкусный был кумыс, кисленький такой, я раньше никогда не пила. Очень вкусный бешбармак. Нам давали вилочки, хотя говорили, что можно есть руками. Было очень тепло, сердечно, особенно чай запомнился. Ты пьешь чай, напился уже, но не знаешь, что надо перевернуть пиалу, и тебе опять наливают. И так это все было мило и тепло. И я запомнила это дружеское тепло, и всегда, если вижу в Израиле казахов, стараюсь подойти, пообщаться с ними.
И все время, что мама работала там, к ней относились с большим уважением, дружелюбно, ценили ее большой труд. Люди даже ходатайствовали о том, чтобы маме разрешили вернуться к ее прежней жизни.
Приехав домой, я сразу кинулся в архив Шетского района и там нашел подтверждение слов Майи Соломоновны. С 1950 года сохранилось много документов, связанных с Софьей Александровной Зильберберг, в том числе приказы о ее назначении на должности стоматолога, акушера-гинеколога, венеролога, приказы, в которых ей объявлялась благодарность за хорошее обслуживание населения и добросовестную работу. Особенно примечателен Приказ № 135 по Шетскому райздравотделу с. Аксу-Аюлы от 4⁄Х-54 г., который как раз таки содержал в себе ходатайство о возвращении в Москву: «Врачу-акушеру-гинекологу (по совместительству врач-дерматолог-венеролог) Шетской райбольницы Зильберберг Софье Александровне за многолетнюю и плодотворную деятельность по медицинскому обслуживанию сельского населения и активное участие в общественной работе райздравотдела объявить благодарность с занесением в личное дело и трудовую книжку. Одновременно возбудить ходатайство перед вышестоящей организацией о направлении ее в Псковскую область по месту жительства дочери».
Удивительно, что жители Шетского района до сих пор знают и помнят «дәрігер» Софью. Даже одна из моих теток, узнав, с чем я пожаловал в родной район, рассказала, что в ноябре 1953 года роды у нее принимала Софья-дәрігер.
Уроки прошлого
В последний день перед отъездом Майя Соломоновна передала мне записку: «Спасибо казахскому народу, который принял в страшные годы террора, войны тысячи репрессированных людей: немцев Поволжья, чеченцев, русских, евреев и других народов.
Спасибо за маму, которая выжила в Казахстане, не погибла от отчаяния! Шейнина Майя, дочь С. А. Зильберберг. Ленинград (Санкт-Петербург). Хайфа – Израиль».
Прощаясь, Майя Соломоновна с беспокойством спросила:
– А АЛЖИР до сих пор существует? Были слухи, что музей закрывают из-за нехватки финансирования.
Я успокоил женщину, сказав, что это не так.
– Благодарите вашего Президента, что он смог сохранить это, сохранить историю, – ответила она.
После знакомства с дочерью женщины, пострадавшей от сталинских репрессий, я еще пронзительнее осознал, что празднование Дня Конституции – главного Закона страны, защищающего права человека, в год 25-летия Независимости Республики Казахстан – приобретает особенное значение для всего народа. Буквально на днях казахстанцы отметили этот праздник. Сегодня с гордостью мы говорим о том, что наша страна не только достигла больших успехов в развитии, но и смогла сохранить свою историю, какой бы страшной она ни была, смогла извлечь уроки из сурового прошлого для созидания светлого будущего. Казахстан успешно строит светское, толерантное государство, уверенно двигается вперед, несмотря ни на что. И для нас судьба каждого гражданина, живущего в нашем государстве, и истории тех, кто жил здесь когда-то, небезразличны, мы всегда открыты для них и готовы рассказывать об их судьбах.
P.S. Внучка Софьи Александровны Зильберберг отправила мне бабушкин вышитый несессер с ее инициалами, в котором лежал ее маникюрный инструмент. Я передал эту реликвию в Музей Карлага. Также по почте в Израиль были отправлены книги научно-просветительского проекта «Карлаг: память во имя будущего». И сегодня родственники и потомки Софьи Александровны в Хайфе собираются вечерами и читают эти книги со слезами на глазах, вспоминая и благодаря казахстанцев за память...
