Вечер русской музыки
750
Константин КЕШИН
Вдохновенная выразительность
Вот и на этот раз в Большом зале Казахской государственной филармонии им. Жамбыла прозвучавшие произведения Мусоргского («Ночь на Лысой горе») и Чайковского (Концерт для скрипки с оркестром и Шестая симфония) составили нечто целостное, как бы три части одного музыкального повествования. На сцене был Государственный академический симфонический оркестр РК, дирижер Нуржан Байбусинов, солистка – Галия Жарова.
С первой же ноты слушатели вовлекаются в стихию черного вселенского вихря, сбора по тревоге нечистой силы. Такой грозный ветровой напор в мировой музыке встречается не очень часто: «Вальпургиева ночь» Шарля Гуно (место действия – гора Брокен), «Полет валькирий» Рихарда Вагнера – (здесь другая гора с нордическим характером, обитель бессмертной воинской памяти – Валгалла) и запечатленная Модестом Мусоргским дорога ведьм на великий шабаш…
Да, поистине Мусоргский великолепно передал сам безоглядный стиль шабаша, вне правил, вне приличий. Все эти необыденные чувственные всплески, грубовато-бесцеремонные взвизги, непристойно-разнузданные, на грани буйного сумасшествия обрывки путаных монологов, нервные, обжигающие куски пылких диалогов, все это вместе – колдовство, заключенное в совершенную, безукоризненную музыкальную форму. Языческая раскованность в режиме тревожного беспокойства. О таком можно прочесть у Владимира Высоцкого: «Чую с гибельным восторгом – пропадаю, пропадаю…» Однако Модест Петрович не позволяет темному началу одержать окончательную победу. К примеру, во второй части «Ночи…» неоднократно возникают такие сокрушительные forte, что сердце замирает. И все же всегда потом наступает черед короткой фразы, мягко снимающей остроту и непререкаемость грозно-пророческих высказываний. А дальше так вообще – призывный – вместе с первыми рассветными лучами – дальний колокольный перезвон… Как не вспомнить торжественный, ослепительный – на весь Божий мир! – «Рассвет над Москвой-рекой» того же композитора, о котором Шостакович проникновенно заметил: «Я благоговею перед Мусоргским, считаю его величайшим русским композитором».
И в завершение – медленное, «в спокойствии чинном», погружение в солнечное безмолвие. Сколько чувств, сколько переживаний! И какая умиротворенность, какая вера великого русского музыканта в то, что в жизни навсегда останется добро, и оно растопит «самый тяжкий камень».
Искренность и непосредственность
В громадном творческом наследии Петра Ильича Чайковского ре-мажорный Концерт для скрипки с оркестром – одно из трех произведений, в которых главная роль отведена этому первостепенному инструменту. Кроме того, для скрипки с оркестром написаны «Меланхолическая серенада» и «Вальс-скерцо».
Маэстро Н. Байбусинов и артистка Г. Жарова для начала посчитали необходимым с предельной четкостью обозначить характерный музыкальный почерк Чайковского. И то, что с первого звука мы отзываемся на серьезно поданый знак, что мы сразу узнали руку мастера, несомненная заслуга и дирижера, и скрипачки. Недолгое вступление, когда все «персонажи» оркестра подали голос: «Мы здесь, мы не подведем, не останемся в стороне», – сменяется томительно долгой, завораживающей сольной партией заглавного инструмента.
Мелодия – знакомая до сердечной боли, божественная, впрочем, как и вся великая музыка, которую оставил потомкам Чайковский. Когда вступает оркестр, когда он вплетает в скрипичную исповедь нечто свое, звуки догоняют друг друга, и эта задушевная откровенность мастера покоряет просветленностью, высшим доверием к слушателям. И – немного суровости не помешает воспитанию души, как и строго деликатное напоминание о своем же концерте концертов – Первом фортепианном.
Оркестр – размышляет, скрипка – уточняет, разъясняет, дополняет. Скрипка принимает на себя обязанности наставника, и возникает самое привлекательное – скрипичный монолог поверх играющего оркестра. Трепетно-прекрасны мелодические повторы, упоительные вариации, которые мы то и дело, к нашему счастью, предугадываем. Галия Жарова неизменно, от первой до последней ноты великолепна; ее скрипка всегда – и в piano, и в forte – звучит сильно и одухотворенно; артистка – строгий, предельно ответственный мастер.
После могучего финала первой части – задумчивое начало части второй. Романсовость, милая тональность русской народной песни. И вдруг – страшный взрыв, грохот колоссального обвала. Это вам не сказочно-новогодний «Щелкунчик», не пленительно-легендарное «Лебединое озеро»! Это та самая «пляска с топотом и свистом» из лермонтовского стихотворения «Родина». Здесь же, во второй части – самые пронзительные, берущие за душу верховные русские мотивы. А дальше – восторженно-радостное tutti (в работе весь оркестр, уверенно и неотступно ведомый скрипкой), без паузы, без малейшего зазора переходящее в громоносный финал по тютчевскому образцу: «Люблю грозу в начале мая…». И какая вселенского охвата гроза! И вновь повторяется, всплывает и разрастается таинственная мелодия, к которой не привыкнешь, которой суждено вечно тревожить наши сердца. Под конец гениальный Петр Ильич приготовил виртуознейший пассаж, соперничающий с «Полетом шмеля» Римского-Корсакова. И припечатал финальным трубным звуком – от подобного рухнули и рассыпались неприступные стены библейского Иерихона.
«Высшее, несравненное создание Чайковского»
Так когда-то отозвался о Шестой («Патетической») симфонии, сыгранной во втором отделении, знаменитый поклонник русской живописи и русской музыки Владимир Стасов. Начало первой части – грозно-мрачное, неумолимый, бестрепетный голос рока. Эта музыка вполне достойна предварять трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида, Шекспира. Суровая элегическая интонация сменяется похоронным маршем, погребальным каноном, но грозовое небо постепенно светлеет. Пожалуй, это особенность русской музыки – соединение грусти с прощением, милосердная печаль. Мелодические открытия Шестой – океанской глубины. Гениальность Чайковского в «Патетической» достигает вершины запредельной. Скажем, в первой части – изысканность, аристократически-светская рафинированность, душистое веяние стиля рококо начисто сметается страшным ураганом: композитора вдохновляла буря в степи из шекспировского «Короля Лира».
Часть вторая (ее считают самой загадочной) отмечена легким вальсом. Этот вальс, как и другие произведения Чайковского данной жанровой принадлежности, – многоцветная радуга, в которой присутствует бесчисленное количество нюансов и оттенков. Сам автор определял эту часть как марш «в торжественно-ликующем роде». Наши современники в трагически-радостном марше Шестой симфонии слышат не только неотвратимый бег времени, но и всевластный зов жизни. Как бы то ни было, здесь никакой спонтанности, точность и обдуманность, словно в архитектурных шедеврах.
И в части третьей, самой игровой, самой балаганной и скоморошеской, мы – на территории карнавала, посреди всеобщего народного гулянья. И финал здесь – парадно-цирковой, победный, безоглядно-мощный… Казалось бы, все! Композитор отдал этому произведению все душевные силы, всю мощь своей творческой незаурядности, несравненного музыкального дарования. Нет, не так. Мы во власти самой философской части «Прощальной» симфонии. Это – момент истины, это вершинная часть всего наследия Чайковского, ключ, всеохватная панорама и правдивая ретроспектива, вот что такое – великая и величественная Шестая!..
Петр Чайковский – мастер взыскательный, мужественный, бесстрашно призывающий самого себя на строгий суд. Наша душа сочувственно разрывается от горчайшей исповедальности такой музыки, созданной человеком хрустально чистого сердца на пределе беззащитной искренности. Итак, симфония подошла к концу. Перед нами прошла человеческая жизнь, полная борьбы, любви и трагического «противления смерти». Все пережито, наступает пора молчания. Финальная часть симфонии – последнего сочинения Петра Ильича Чайковского – тает, как случайно оставшийся снег зимы на жарком весеннем солнце. Дальше – тишина…
Вот и на этот раз в Большом зале Казахской государственной филармонии им. Жамбыла прозвучавшие произведения Мусоргского («Ночь на Лысой горе») и Чайковского (Концерт для скрипки с оркестром и Шестая симфония) составили нечто целостное, как бы три части одного музыкального повествования. На сцене был Государственный академический симфонический оркестр РК, дирижер Нуржан Байбусинов, солистка – Галия Жарова.
С первой же ноты слушатели вовлекаются в стихию черного вселенского вихря, сбора по тревоге нечистой силы. Такой грозный ветровой напор в мировой музыке встречается не очень часто: «Вальпургиева ночь» Шарля Гуно (место действия – гора Брокен), «Полет валькирий» Рихарда Вагнера – (здесь другая гора с нордическим характером, обитель бессмертной воинской памяти – Валгалла) и запечатленная Модестом Мусоргским дорога ведьм на великий шабаш…
Да, поистине Мусоргский великолепно передал сам безоглядный стиль шабаша, вне правил, вне приличий. Все эти необыденные чувственные всплески, грубовато-бесцеремонные взвизги, непристойно-разнузданные, на грани буйного сумасшествия обрывки путаных монологов, нервные, обжигающие куски пылких диалогов, все это вместе – колдовство, заключенное в совершенную, безукоризненную музыкальную форму. Языческая раскованность в режиме тревожного беспокойства. О таком можно прочесть у Владимира Высоцкого: «Чую с гибельным восторгом – пропадаю, пропадаю…» Однако Модест Петрович не позволяет темному началу одержать окончательную победу. К примеру, во второй части «Ночи…» неоднократно возникают такие сокрушительные forte, что сердце замирает. И все же всегда потом наступает черед короткой фразы, мягко снимающей остроту и непререкаемость грозно-пророческих высказываний. А дальше так вообще – призывный – вместе с первыми рассветными лучами – дальний колокольный перезвон… Как не вспомнить торжественный, ослепительный – на весь Божий мир! – «Рассвет над Москвой-рекой» того же композитора, о котором Шостакович проникновенно заметил: «Я благоговею перед Мусоргским, считаю его величайшим русским композитором».
И в завершение – медленное, «в спокойствии чинном», погружение в солнечное безмолвие. Сколько чувств, сколько переживаний! И какая умиротворенность, какая вера великого русского музыканта в то, что в жизни навсегда останется добро, и оно растопит «самый тяжкий камень».
Искренность и непосредственность
В громадном творческом наследии Петра Ильича Чайковского ре-мажорный Концерт для скрипки с оркестром – одно из трех произведений, в которых главная роль отведена этому первостепенному инструменту. Кроме того, для скрипки с оркестром написаны «Меланхолическая серенада» и «Вальс-скерцо».
Маэстро Н. Байбусинов и артистка Г. Жарова для начала посчитали необходимым с предельной четкостью обозначить характерный музыкальный почерк Чайковского. И то, что с первого звука мы отзываемся на серьезно поданый знак, что мы сразу узнали руку мастера, несомненная заслуга и дирижера, и скрипачки. Недолгое вступление, когда все «персонажи» оркестра подали голос: «Мы здесь, мы не подведем, не останемся в стороне», – сменяется томительно долгой, завораживающей сольной партией заглавного инструмента.
Мелодия – знакомая до сердечной боли, божественная, впрочем, как и вся великая музыка, которую оставил потомкам Чайковский. Когда вступает оркестр, когда он вплетает в скрипичную исповедь нечто свое, звуки догоняют друг друга, и эта задушевная откровенность мастера покоряет просветленностью, высшим доверием к слушателям. И – немного суровости не помешает воспитанию души, как и строго деликатное напоминание о своем же концерте концертов – Первом фортепианном.
Оркестр – размышляет, скрипка – уточняет, разъясняет, дополняет. Скрипка принимает на себя обязанности наставника, и возникает самое привлекательное – скрипичный монолог поверх играющего оркестра. Трепетно-прекрасны мелодические повторы, упоительные вариации, которые мы то и дело, к нашему счастью, предугадываем. Галия Жарова неизменно, от первой до последней ноты великолепна; ее скрипка всегда – и в piano, и в forte – звучит сильно и одухотворенно; артистка – строгий, предельно ответственный мастер.
После могучего финала первой части – задумчивое начало части второй. Романсовость, милая тональность русской народной песни. И вдруг – страшный взрыв, грохот колоссального обвала. Это вам не сказочно-новогодний «Щелкунчик», не пленительно-легендарное «Лебединое озеро»! Это та самая «пляска с топотом и свистом» из лермонтовского стихотворения «Родина». Здесь же, во второй части – самые пронзительные, берущие за душу верховные русские мотивы. А дальше – восторженно-радостное tutti (в работе весь оркестр, уверенно и неотступно ведомый скрипкой), без паузы, без малейшего зазора переходящее в громоносный финал по тютчевскому образцу: «Люблю грозу в начале мая…». И какая вселенского охвата гроза! И вновь повторяется, всплывает и разрастается таинственная мелодия, к которой не привыкнешь, которой суждено вечно тревожить наши сердца. Под конец гениальный Петр Ильич приготовил виртуознейший пассаж, соперничающий с «Полетом шмеля» Римского-Корсакова. И припечатал финальным трубным звуком – от подобного рухнули и рассыпались неприступные стены библейского Иерихона.
«Высшее, несравненное создание Чайковского»
Так когда-то отозвался о Шестой («Патетической») симфонии, сыгранной во втором отделении, знаменитый поклонник русской живописи и русской музыки Владимир Стасов. Начало первой части – грозно-мрачное, неумолимый, бестрепетный голос рока. Эта музыка вполне достойна предварять трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида, Шекспира. Суровая элегическая интонация сменяется похоронным маршем, погребальным каноном, но грозовое небо постепенно светлеет. Пожалуй, это особенность русской музыки – соединение грусти с прощением, милосердная печаль. Мелодические открытия Шестой – океанской глубины. Гениальность Чайковского в «Патетической» достигает вершины запредельной. Скажем, в первой части – изысканность, аристократически-светская рафинированность, душистое веяние стиля рококо начисто сметается страшным ураганом: композитора вдохновляла буря в степи из шекспировского «Короля Лира».
Часть вторая (ее считают самой загадочной) отмечена легким вальсом. Этот вальс, как и другие произведения Чайковского данной жанровой принадлежности, – многоцветная радуга, в которой присутствует бесчисленное количество нюансов и оттенков. Сам автор определял эту часть как марш «в торжественно-ликующем роде». Наши современники в трагически-радостном марше Шестой симфонии слышат не только неотвратимый бег времени, но и всевластный зов жизни. Как бы то ни было, здесь никакой спонтанности, точность и обдуманность, словно в архитектурных шедеврах.
И в части третьей, самой игровой, самой балаганной и скоморошеской, мы – на территории карнавала, посреди всеобщего народного гулянья. И финал здесь – парадно-цирковой, победный, безоглядно-мощный… Казалось бы, все! Композитор отдал этому произведению все душевные силы, всю мощь своей творческой незаурядности, несравненного музыкального дарования. Нет, не так. Мы во власти самой философской части «Прощальной» симфонии. Это – момент истины, это вершинная часть всего наследия Чайковского, ключ, всеохватная панорама и правдивая ретроспектива, вот что такое – великая и величественная Шестая!..
Петр Чайковский – мастер взыскательный, мужественный, бесстрашно призывающий самого себя на строгий суд. Наша душа сочувственно разрывается от горчайшей исповедальности такой музыки, созданной человеком хрустально чистого сердца на пределе беззащитной искренности. Итак, симфония подошла к концу. Перед нами прошла человеческая жизнь, полная борьбы, любви и трагического «противления смерти». Все пережито, наступает пора молчания. Финальная часть симфонии – последнего сочинения Петра Ильича Чайковского – тает, как случайно оставшийся снег зимы на жарком весеннем солнце. Дальше – тишина…
