Встреча в парке

Ничего не нахожу, в глазах рябит от обилия городской иллюминации, а пробки на дорогах предательски растут. Мирюсь с мыслью, что автобуса мне не дождаться­ и решаюсь на прогулку. Лучше замерзнуть по дороге, а не на остановке.

Заворачиваю в парк, припорошенные снегом деревья открывают передо мной импровизированную арку. Иду медленно, вдыхая зимнюю свежесть, честно говоря, я уже и не помню, когда в последний раз шла вот так спокойно и не сверялась с часами.

– Девушка! Постойте, девушка! – слышу глухой мужской голос.

Я слышу, но не оборачиваюсь, мало ли тут девушек.

– Вы варежку обронили! – прозвучал последний аргумент, чтобы я обернулась.

Остановилась и увидела, как пожилой мужчина, шаркая, идет ко мне, стало неловко, что проигнорировала его, когда он звал.

– Спасибо большое! – заулыбалась я и забрала свою варежку.

– Простите, девушка, а у вас не найдется немного мелочи? – смущаясь, спросил незнакомец.

Ага, типичный вопрос. Иногда тут мужчины и женщины пристают к прохожим и просят мелочь, кто-то тратит на хлеб, а кто-то –на алкоголь. И если в первом случае я помогаю, то во втором – не хочется. Хмурюсь, лезу в карман и честно пытаюсь найти хотя бы двести тенге.

– Вы не подумайте, – словно прочитав мои мысли, говорит он. – Я для кошек собираю, в конце парка есть маленькая стайка, они все добрые, но жизнью обиженные, а я такой же, вот и помогаю.

– Есть немного, – протягиваю ему несколько сотен.

Мужчина горячо благодарит, прячет в карман заветные монетки и уходит. Сначала хочу пойти дальше, но что-то останавливает и вот уже я бегу за ним.

– Мужчина, постойте! Я тоже хочу кошек проведать, можно? – внутренний голос ругает меня за беспечность, но я уверена, что все делаю правильно.

Незнакомец соглашается кивком головы, и мы идем в магазин, там он выбирает несколько видов корма в пакетиках.

– Дядь Ермек, вам как обычно хлеба и молока? – спрашивает молодой парень за кассой.

– Да, Сереж, и вот это посчитай, – он протягивает кассиру пакетики с кормом.

Постояв пару минут, решаю, что мне тоже нужно купить что-то для кошек. Набрав различных лакомств, иду к свое­му новому знакомому, я теперь знаю его имя.

Оплатив покупки, мы возвращаемся в парк, обращаю внимание на старый фонтан, который причудливо заметен снегом и напоминает разбитую вазу. Вижу, как воробьи скачут вокруг кормушек. Им холодно, но кушать хочется сильнее, чем греться.

Идем мы быстро, Ермек молчит и лишь иногда предупреждает, где будет лед на дороге, чтобы я не поскользнулась.

– А кошек много? – нарушаю привычное молчание.

– Девять, – односложно отвечает мужчина.

Согласно киваю и больше ничего не спрашиваю у своего попутчика. Мы как раз пришли в самый конец парка, там за лавкой стоит парочка деревянных ящиков, наспех прибитых друг к другу, внутри ящиков какое-то тряпье, а рядом бродят кошки. Их девять, все разные, но все голодные.

Увидев нас, они не стали громко мяукать и подошли поластиться к мужчине.

– Они у меня не кричат. Людей боятся, видимо, – заметил Ермек.

– А погладить можно? – осторожничаю я.

– Конечно! Но перед этим покормите, – отвечает он.

Мы сидели в окружении кошек минут пятнадцать, каждая подходила, смотрела на меня своими большими глазами и благодарно отзывалась на ласку.

– Я не бомж какой-нибудь, вы не поду­майте. Есть у меня дом, но жизни нет, болею давно. Рак не щадит никого. Семьи нет – жена умерла пять лет назад, и время как-то остановилось. Она у меня кошек любила, – Ермек жмурится то ли от солнца, то ли от воспоминаний.

Я впервые за это время решаю разглядеть его: морщинки в уголках глаз уже не разглаживаются, карие глаза внимательно наблюдают за кошками, а руки с побелевшими костяшками сжимают пакетик корма.

– Вы, девушка, добрая очень. Не растеряйте это все, если варежку вернуть можно, то доброту – никогда. Приходите сюда иногда, пожалуйста. Особенно в апреле нужна будет ваша помощь. Они вас теперь знают, бояться не будут, да и мне так спокойнее.

Хочу что-то сказать, расспросить, но все слова забываются, молчу и киваю. Даже неловко за себя: человек душу открывает, а я как безмолвный сухарь. Но слова не идут. И почему-то очень хочется плакать.

Мы просидели молча еще десять минут, в реальность меня вернул звонок мобильного. Коллега говорил, что заказчик прислал правки, а еще утвердили план выставки.

Закончив диалог, я посмотрела на Ермека, он гладил одну из кошек. Рыжая красавица топталась вокруг него и хвостом смахивала снег с его брюк.

– Ермек, мне пора. Я была рада с вами познакомиться, у вас большое сердце. И обещаю, что буду приходить сюда и кормить ваших подопечных, – сказала и положила свою ладонь на его побледневшую руку.

– Спасибо! – глухо отозвался он.

Уже завтра на работе бурлила жизнь, а я все думала о своем новом знакомом. Ходить в парк каждый день не получалось, но раз в неделю мы виделись.

Ермек рассказывал о своей жизни: о любимой Розе, о службе в погранвойсках, о сыне, которого убили на заработках.

Узнал он и про мою жизнь. Я рассказала про любимую бабушку, про кота, который ждет в родительском доме, про первую любовь, про страхи и главные победы.

Так прошло три месяца, а в апреле Ермек перестал выходить из дома. Мы говорили через комнату в его квартире. Он не хотел, чтобы я видела, как он мучается из-за болезни, иногда к нему приходила сиделка.

Я продолжала кормить кошек, а парочку даже пристроила в хорошие руки с одобрения Ермека, естественно.

Двадцать пятого апреля Ермека не стало. Меня рядом не было, но сиделка Нина сказала, что он ушел безболезненно. Видимо, хотела меня успокоить, но я-то знаю, какие боли испытывают раковые больные.

Слушала ее, размазывала слезы по лицу и беспрестанно кивала, как китайский болванчик. Похороны прошли как в тумане, мой мозг заблокировал все тяжелые воспоминания.

До конца лета я смогла пристроить всех кошек, а рыжую красавицу оставила себе. Она встречает меня с работы, спит в кресле возле моей кровати, редко мяукает и боится металлического шума. Жизнь на улице оставила свой отпечаток.

Все-таки хорошо, что автобус в тот день задержался, так я обрела свою доброту,­ а Ермек нашел покой.