Его песни вечно молодые...

Моряк, фельдшер, журналист

Он верил в некое предопределение, свыше решающее судьбу человека. Три его старших брата умерли, не успев сделать первого вздоха. Когда мать ждала его, то бабушка еще не рожденного младенца услышала во сне некий голос. Он, по ее словам, сказал ей, что если мальчик будет назван в честь святого Шомиша, который некогда жил у побережья Аральского моря, то он останется жив. И мальчик с этим именем стал не только продолжателем рода, после него в семье родились еще пятеро детей.

Когда он учился в пятом классе, в Камбашскую среднюю школу Аральского района Кзыл-Ординской области пришла телеграмма от киевских пионеров, которые хотели пройти по местам, где некогда Тарас Шевченко был в ссылке. Станция с полуторатысячным населением не была готова к приему гостей, поэтому директор отправил встречную телеграмму: приезжайте на будущий год. А в тот год, собрав команду из 30 лучших пионеров, камбашские учителя отправились по следам Шевченко.

«Я выучил наизусть чуть ли не все, что было написано им, – вспоминал Шомишбай Сариев. – Вслушиваясь в мелодию его стиха, я тоже захотел стать поэтом».

Первое его стихотворение, посвященное матери, было напечатано в районной газете. В это же время, окончив 7-й класс, Шомишбай, как и многие в тех краях, захотел стать моряком и поступил в Аральское мореходное училище. Одновременно продолжал публиковаться в районной газете. И неизвестно, как сложилась бы его судьба, но на первой же практике он заболел морской болезнью. Очнувшись однажды от очередного полуобморочного состояния, увидел у изголовья газету, где было опуб­ликовано объявление о том, что медучилище в городе Талгаре объявляет прием. И измученный болезнью, он захотел стать медиком. Отец, правда, не разрешил ехать в Алма-Ату, резонно заметив, что такое же училище есть и в Кзыл-Орде.

Шомишбай поступил на фельд­шерское отделение. Первокурс­ников – 300 девочек и 15 парней – сразу отправили на уборку риса. Перед отъездом студент-медик принес стихи в областную газету. Его опубликовали с предисловием знаменитого в тех краях поэта Зейноллы Шукурова, которого называли казахским Островским: в детстве он, упав с верблюда, сломал позвоночник, и его парализовало. Он предрекал Шомишбаю большое поэтическое будущее.

Зейнолла и стал его первым учителем. После окончания училища он посоветовал новоиспеченному фельдшеру поступать на журфак. В 1966 году Шомишбай стал студентом КазГУ, и это окончательно определило его судьбу...

С той поры у него вышло около двух десятков поэтических сборников, его с удовольствием печатала «Литературная газета». Многие из его стихов стали песнями, их более 300. Сегодня они есть в репертуаре всех казахстанских певцов, а знаменитую «Қарағым-ай», после того как она прозвучала в исполнении Димаша Кудайбергена, сегодня напевает весь мир.

Но после КазГУ Сариев занимался тем, что было ему абсолютно чуждо – работал в издательстве «Казахстан» редактором отдела марксизма-ленинизма.

«Другого выхода не было – иначе отправили бы в областную, а, может, и в районную газету, – признавался поэт. – Ехать туда не хотелось, потому что все поэти­ческие силы были собраны в ­Алма-Ате. Отдушину нашел в молодежной газете «Лениншiл жас». Там я публиковался поч­ти каждый день – то стихи, то статьи... Однажды меня пригласил к себе Шерхан Муртаза, который только что стал главным редактором литературного альманаха «Жұлдыз». Среди молодых литераторов, на которых он обратил внимание, был не только я. Среди них были Оралхан ­Бокеев, Сагат Ашимбаев, Жарасхан ­Абдрашев…».

Начинающим литераторам тогда было по 25–27 лет, а в «Жұлдыз» в те времена приходили работать уже почти седобородые аксакалы. Литсотрудники моложе 50 встречались крайне редко. И на ближайжем парт­собрании Муртаза подверг­ся критике за то, что «собрал вокруг себя детский сад». Но он был не из тех, кто легко отступает, а ­Сариев к тому времени уже успел поучаст­вовать на фестивалях молодой поэзии в Москве, Ленинграде, Душанбе, Тбилиси… Предисловие к «Медовому месяцу», первой его книге, написал сам Абдильда Тажибаев...

«В те годы мне очень льстило, что где бы я ни появлялся, меня называли «казахским Пушкиным» за некоторое внешнее сходство с русским поэтом, – вспоминал Шомишбай Сариев. – Я и сам изо всех сил старался походить на него: носил бакенбарды, фото­графировался в характерной для Пушкина позе… Когда я, единственный среди молодых поэтов, участвовал в Первой декаде казахской литературы в Ленинграде, которая проходила в 1978 году, то как-то вечером была встреча у Всеволода Рождественского – первого ключевого переводчика Абая. В его доме снимали документальный фильм о трех поколениях казахских литераторов. Первое – академик Мухамеджан Каратаев, среднее – автор знаменитой поэмы «Я казах» Жубан Молдагалиев, а младшее представлял я. Едва я переступил порог, как Всеволод Александрович сказал: «А ваш молодой поэт похож на Пушкина». Олжас Сулейменов пошутил, что тот вполне мог быть моим прадедом, когда собирал в казахских степях материалы для «Истории Пугачевского бунта» и повести «Капитанская дочка».

Момент, когда не окружающие, а сам Сариев почувствовал себя настоящим поэтом, связан с полушуткой-полумистикой. Его любимыми праздниками были Новый год и дни рождения, свои и чужие. Один из них связан с Мухтаром Ауэзовым. На очередном собрании в Союзе писателей, которое проходило 28 сентября, поднимались обычные бытовые вопросы. В самый разгар разговора о денежных пособиях, путевках в санаторий, поэт подал записку первому секретарю союза Ануару Алимжанову. Прочитав ее, тот засмеялся: «Мы спорим о всякой всячине, а Шомишбай хочет прочитать нам свои стихи. Дадим ему слово?»

Взойдя на трибуну, молодой поэт напомнил присутствующим, что перед смертью Ауэзов написал письма Абдижамилу Нурпеисову, Тахауи Ахтанову, Ануару Алимжанову, Сафуану Шаймерденову…

«Делал он это для того, чтобы вы его не забыли, но ведь сегодня день его рождения, а кто из вас вспомнил об этом?» – спросил молодой поэт.

За дружеским упреком последовали поэтические строчки на эту же тему.

После бурных аплодисментов, которыми пристыженные коллеги по цеху наградили коллегу, Ануар Алимжанов признал, что теперь живые вспоминают об ушедших великих только в юбилейные дни, и призвал писателей вспомнить о классике возложением цветов. На следующий день литераторы собрались у памятника Ауэзову.

«Цветов было море, – вспоминал Шомишбай Сариев. – Мои каким-то образом попали прямо на скрещенные руки писателя. Поэт более старшего поколения решил повторить то же самое, но его цветок упал на землю. Драматург Калихан Ыскаков тут же сочинил анекдот: «Ауэзов принял Шомишбая как поэта, а когда Н. кинул ему свой цветок, то Мухтар сказал: «Не возьму».

Против течения

Еще один примечательный момент из жизни поэта связан с семинаром молодых казахских поэтов, который проходил в Москве. Особой похвалы удостоились поэты Сариев и Абдрашов. У Шомишбая, в частности, отмечали такие стихи как «Я иду против течения» и «Закон шахмат». Когда московские друзья-поэты пригласили казахстанских литераторов отметить успех в одном из столичных кафе, в самый разгар веселья появился незнакомый человек. Отозвав Сариева в сторону, он показал ему корочку сотрудника КГБ. Велел, сославшись на неотложные дела, попрощаться с друзьями.

«Незнакомец привел меня в какой-то хорошо обставленный дом, – рассказывал Сариев. – Вначале я просто сидел, а потом меня подвергли многочасовому допросу. Это против какого течения я иду? Уж не против ли советской власти? Отвечаю, что речь идет о творчестве – я хочу создать свое литературное течение. А в «Законе шахмат» я на самом деле подразумевал государство. Любой король, как шахматный, так и настоящий, может делать только один шаг, ферзь же похож на секретаря по идеологии Суслова – он офицер, от решения которого многое зависит, ладья – это творческие люди, которые идут прямо. Стихотворение завершалось строками о том, что король никогда не будет пешкой, а пешка – королем. Представитель КГБ стал со мной спорить. При советской системе, утверждал он, любая пешка может стать королем… Стал упрекать меня за то, что в моих стихах и песнях присутствует много национальных мотивов. Особенно в «Атамекен-ай» и в «Балладе о домбре». «Но с первой из них Роза Рымбаева завоевала «Золотой микрофон» на конкурсе в Стамбуле, а вторую исполняла русская певица Галина Невара», – возражал я. КГБшник отпустил меня только в четыре утра, друзьям велел сказать, что был у переводчика».

Сариева с удовольствием печатали в серьезных московских изданиях. Поэт вспоминал, как один именитый литератор возмущался в редакции «Литературной газеты: «Кто такой Сариев по сравнению со мной? Я лауреат, меня переводят классики, но почему-то вы печатаете его, а не меня?». Член редакционной коллегии Георгий Гулия ответил, что они печатают стихи, а не лауреатов.

Сариев считал, что ему повезло, что его переводили поэты-ровес­ники, а не классики: «Когда переводчик еще молод, он показывает состояние души переводимого автора. Меня переводили Станислав Золотцев, Марина Тарасова и Валерий Краснопольский. Это очень одаренные поэты, но им не повезло, потому что впереди у них была «китайская стена» в лице великих, через которую они так и не смогли перепрыгнуть. Что и говорить, такие мэтры как Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский придают тому, кого переводят, свой стиль, делают его таким же классиком, как они сами. Но это не всегда хорошо».

К песенному творчеству Сариев, считавший себя серьезным классическим поэтом, обратился неожиданно для себя. В 1978 году его пригласили работать в самый «горячий» отдел журнала «Жұлдыз» – отдел критики. Поэтому на встрече молодых поэтов и композиторов, которая проходила вскоре после этого, он, быстро прочитав что-то, долго задерживаться не стал. А на следующий день к нему подошел незнакомый человек. Его имя – Кенес Дуйсекеев – Сариеву ни о чем не говорило. Он предложил что-то из написанного им переложить на музыку. «А ты вначале покажи, что ты умеешь», – потребовал Шомишбай. Тот, не обидевшись на высокомерный тон, продолжал уговаривать: «Ну дай хоть одно стихотворение».

Поэт пообещал и на следующее утро второпях набросал «Письмо другу», и Дуйсекеев написал к нему музыку.

«Я слушал песню в конференц-зале Союза писателей и впервые ощущал, как обычные стихи могут летать как птицы, – вспоминал поэт. – Кенесу пообещал, что если он всегда пишет только такую музыку, то без работы его не оставлю».

А вскоре Кенес Дуйсекеев заболел. Лечиться его положили в больницу, которая находилась возле дома, где жил Сариев. Поэт навещал его каждое утро, и не просто так – он приносил стихи, а вечером уже была написана музыка.

Так они работали семь лет, стали близкими друзьями, создали песенный сборник «Салем саған, туған ел». Песня «Еркеледiң сен» была исполнена Розой Рымбае­вой на конкурсе «С песней по жизни», «Баллада о домбре» – на конкурсе в Стамбуле…

«Мы с Дуйсекеевым стали популярными, – рассказывал поэт. – Все композиторы хотели сотрудничать со мной, а я им отвечал, что буду писать для них, если только Кенес даст добро. Он для меня продолжал оставаться композитором номер один, а номер два был Сейдолла Байтереков, с которым мы написали «Аралдан ұшқан аққулар». Однажды утром меня разбудил телефонный звонок. Незнакомый мужской голос с ходу упрекнул: «Ты почему пишешь всем композиторам-халтурщикам, а мне – нет. Когда звонивший назвал себя – Нургиса Тлендиев, я оторопел: «Нур-аға, во-первых, вы для меня недосягаемы, а, во-вторых, вы назвали моих друзей халтурщиками, но это талантливые ребята». Тлендиев захохотал: «Я знал, как ты отреагируешь. Они на самом деле талантливые музыканты».

Сариев написал слова к пес­не «Жан жүрегiм, жан ұлым» Нургисы Тлендиева, были еще несколько совместных песен, но, к сожалению, на сцене они так и не прозвучали...

В жизни нередки ситуации, когда творческие люди, надеясь, что это временно, на какой-то, может быть, год-другой, оставляют то дело, для которого живут, ради высокого кабинета. На вопрос, были ли моменты, когда и его искушали властью, Сариев говорил:

«Один из великих сказал: «Жизни не хватит». А я хочу сказать, что творчество не терпит измены. Когда Олжас Сулейменов, будучи первым секретарем Союза писателей, предложил мне стать замес­тителем редактора «Жұлдыза», я отказался. Я часто замечал, что когда литератор становился главным редактором или директором издательства, то начинал без удержу хвалить написанное им. Но правды там, как правило, мало… Когда же не облечен властью, остается надеяться только на истинное творчество, чтобы быть услышанным…»

Мой друг Шомишбай

– Мы с Шомишбаем Сариевым не просто замандасы – люди одного поколения, мы с ним соавторы. Он написал музыку к трем моим песням и одной музыкальной комедии, – рассказывает заслуженный деятель РК, композитор Жоламан Турсунбаев. – Он был очень контактным, легким на подъем, схватывал на лету любую идею.

Все знают Шомишбая Сариева как поэта-песенника от бога, а я хочу рассказать о той стороне его творчества, о которой почти не говорят. Он ведь был еще и великолепным драматургом. В начале 80-х годов на казахском телевидении была очень популярна юмористическая шоу-программа и театр сатиры «Тамаша». Сценарий скетчей, которые там исполнялись, писала группа авторов, и Шомишбай среди них был самым оригинальным и самобытным. Писать для «Тамаши» было нелегко – рассмешить людей куда труднее, чем заставить плакать, а из-под его пера выходил тонкий юмор, имеющий большую глубину, то есть с большим философским и социальным подтекстом, а не просто смех ради смеха.

Кстати, именно в «Тамаше» песни Кенеса Дуйсекеева на его стихи в современной джазовой аранжировке прозвучали впервые в исполнении Розы Рымбаевой, Макпал Жунусовой, Нагимы Ескалиевой и Сембека Жумагалиева. Это сегодня они ушли в народ и вышли даже за пределы Казахстана, если говорить о «Қарағым-ай».

Я работал в те годы на Казахском радио, где главным музыкальным редактором был человек (не буду называть его имя), который считал эти песни абсурдными, не имеющими национального колорита, а потому запрещал нам выдавать их в эфир.

Но народу до этих табу и дела не было. Молодым, красивым исполнителям, у которых не было тогда никаких званий, зрители отвечали такой любовью, что они мгновенно становились узнаваемыми и популярными.

Другой случай с Шомишбаем Сариевым связан с переездом в начале нулевых творческой интеллигенции в Астану. В те годы я работал в Министерстве культуры, информации и спорта, поэтому, естественно, уезжал одним из первых. Это были трудные годы. Квартиры многие из нас получили только лет через пять, а до этого жили, где придется.

Шомишбай, приехав в Астану и зайдя в гости в наше общежитие, назвал нас первопроходцами. «А почему бы тебе не написать оперу об этом?» – предложил мне он, впечатлившись увиденным. Это была идея, но я считал, что это должна быть не опера, а легкий жанр – музыкальный спектакль или мюзикл. И он тут же (Шомишбай вообще работал очень быстро) накидал текст либретто.

Я был знаком с выдающимся драматургом Шахимарданом Кусаиновым. Когда я ему показал основу будущего произведения, то он написал пьесу «Арайлы Астана», где главным действую­щим лицом был композитор, переехавший в новую столицу.

Вот так из совместного творчества двух талантливых драматургов и меня, как композитора, получилась великолепная музыкальная комедия, где главенствую­щим ритмом был рок-н-ролл с хором, танцами, ариями и романсами. Это было посвящение людям, которые, оставив налаженную комфортную жизнь в Алматы, переехали в Астану, чтобы строить столицу независимого суверенного Казахстана...