Налоги на зарплаты: главное – не упустить момент

– Аманжан Макаримович, в экс­пертном сообществе все чаще обсуждается тема налогообложения фонда оплаты труда. Прежде чем говорить о решениях, почему вообще так сложилось, что у нас нагрузка на зарплаты под 40 процентов?

– Сложившаяся система налогообложения зарплат в Казахстане напоминает мне старый дом, к которому каждое десятилетие пристраивали по комнате. По отдельности каждая пристройка – нужная и логичная. А когда смотришь на дом целиком – крыша не сходится, коридоры превратились в лабиринт, и жильцы забыли, где какая комната.

В середине 90-х у нас действовала прогрессивная шкала подоходного налога от 5 до 40 процентов, а социальный налог составлял 30 процентов. Суммарная номинальная нагрузка достигала 35–70 процентов. Это было наследие советской системы, адаптированное к рыночным условиям.

В 1998 году произошла пенсионная реформа, появились обязательные пенсионные взносы работника в размере 10 процентов, выделились отдельно фонды медицинского и социального страхования. Затем шло постепенное упрощение: в 2007 году была введена единая ставка ИПН в 10 процентов. К 2008 году суммарная нагрузка опустилась до 28–36 процентов – это был, пожалуй, самый сбалансированный период.

Но дальше начался обратный процесс. Вы помните, в 2017 году заработала система обязательного медицинского страхования с взносами работодателя. В 2020 году добавились взносы работника в ФСМС. В 2024 году появились обязательные пенсионные взносы работодателя – изначально 1,5 процента, с поэтапным повышением до 5 процентов к 2028 году. Каждое из этих решений принималось из лучших побуждений: укрепить медстрахование, обеспечить достойные пенсии, расширить социальную защиту.

– То есть каждый платеж появлялся отдельно и под свою задачу?

– Именно. Каждый раз, когда государство хотело решить очередную социальную задачу, появлялся новый платеж со своими правилами. В результате накопилась вот эта сложность: семь платежей, у каждого своя облагаемая база, разные предельные значения. По ИПН – 93 пункта необлагаемых доходов, по ОПВ – 88 пунктов, по социальному налогу – 12, по социальным отчислениям – 26. Даже опытный экономист не запомнит все наизусть. А ведь по этим правилам каждый месяц работает вся страна.

И параллельно росли ставки: с 36 процентов в 2024 году до 38,5 процента в 2025 году и 39,5 процента в 2026 году. По действующему законодательству к 2028 году совокупная нагрузка достигнет 41 процента.

– Получается, что проблема не в том, что кто-то что-то сделал неправильно, а в том, что система росла фрагментарно?

– Совершенно верно. Когда систему достраивают элемент за элементом, рано или поздно наступает момент, когда нужна общая ревизия, – чтобы убедиться, что все это работает как единое целое, а не как набор разрозненных платежей.

Сегодня мы как раз в такой точке. Все элементы социальной защиты у нас есть: пенсии, медицина, социальное страхование. Институты выстроены. Теперь задача – свести их в единую, понятную и эффективную систему.

– Насколько наша нагрузка сопоставима с другими странами?

– Если смотреть на эффективную ставку, то есть с учетом всех вычетов, льгот и пределов, картина мягче, чем номинальная. По моим оценкам, эффективная нагрузка в 2026 году составляет около 29–30 процентов к ФОТ. Это уже ближе к среднему уровню стран ОЭСР, где, налоговая нагрузка на труд около 35 процентов.

То есть формально мы не выпадаем из мировой практики. Но есть существенный нюанс: страны ОЭСР предоставляют гражданам в обмен на эти платежи очень развитую социальную инфраструктуру: качественное образование, доступную медицину, высокие пенсии. Европеец платит 50 процентов, но он точно знает, что в обмен получает европейскую медицину, бесплатное образование детям и пенсию, на которую можно жить, а не доживать. У нас этой ясной связки в массовом сознании пока нет. И пока ее нет, любая ставка кажется завышенной, какой бы она ни была.

– Вы упомянули разные базы и пределы. Можете показать на конкретном примере, насколько это сложно?

– Возьмем один и тот же доход работника и посмотрим, как по нему считаются разные платежи. По ИПН облагаемая база – это доход за вычетом обязательных пенсионных взносов, за вычетом взносов на медстрахование и минус 30 МРП стандартного вычета. По пенсионным взносам базой является зарплата без никаких вычетов. По социальным отчислениям – доход за вычетом ОПВ, и здесь действует предел в семь минимальных зарплат, то есть около 595 тысяч тенге в месяц. Пенсионные взносы считаются с пределом в 50 МЗП – это 4,25 миллиона тенге. Взносы на медстрахование от работника – с пределом в 20 МЗП, отчисления работодателя – с пределом в 40 МЗП.

То есть один и тот же бухгалтер для одного и того же работника должен сделать пять-шесть разных расчетов с разными базами и разными потолками. Для крупного предприятия с автоматизированной 1С это решаемо. А для индивидуального предпринимателя или фермерского хозяйства, где бухгалтерию ведет сам собственник, это серьезный барьер.

– А как нагрузка различается в зависимости от формы занятости?

– Это еще один важный аспект. Возьмем работника, который должен получать 200 тысяч тенге на руки. Если он оформлен как наемный работник, общие издержки работодателя составят 275 тысяч тенге, из которых 75 тысяч – налоги и платежи, или 37 процентов к чистому доходу. По договору ГПХ – уже 24 процента. Если человек работает как индивидуальный предприниматель – 14 процентов. А если как самозанятый – всего 4 процента.

Разница между наемным работником и самозанятым – в 9 раз. Понятно, что это влияет на выбор формы занятости и создает стимулы, которые не всегда работают в пользу формализации трудовых отношений.

Представьте, что вы стоите у двух касс в супермаркете. В одной кассе за один и тот же товар нужно заплатить 100 тенге, а в соседней – 25. И вам еще говорят: «Идите в дорогую кассу, так правильно». Но человек – рациональное существо. Он пойдет туда, где дешевле. Так и работодатель: если разрыв в нагрузке кратный, любая риторика про «честную занятость» разбивается о простую арифметику.

– Насколько это влияет на масштаб неформальной занятости?

– По данным статистики, занятое население составило 9,3 миллиона человек. При этом активных вкладчиков ЕНПФ, которые в 2024 году делали взносы 9–12 раз в год, насчитывалось 4,7 миллиона. Участников системы медстрахования из числа занятых – 4,4 миллиона.

Разрыв между занятыми и теми, кто платит все налоги и взносы, оценочно составляет 3–4 миллиона человек. Это не нарушители и не «уклонисты». Это, в основном, обычные люди, которые работают, кормят семьи, растят детей. Просто система устроена так, что выгоднее быть в тени, чем на свету. Они не выбирают теневую занятость – ее выбирает за них экономика.

– Какой вы видите архитектуру реформы?

– Я давно говорю о том, что реформа должна стоять на трех принципах.

Первый – единая облагаемая база. Сегодняшний набор из семи разных баз с разными вычетами и исключениями нужно свести к одной понятной величине – заработной плате работника. Это сразу убирает огромный пласт ошибок, споров с налоговыми органами и затрат на администрирование.

Второй – отказ от множества пределов. Нынешние потолки по разным платежам – 7 МЗП по соцотчислениям, 20 и 40 МЗП по медстрахованию, 50 МЗП по пенсионным взносам – приводят к тому, что эффективная ставка для высоких зарплат заметно ниже, чем для средних. Это искажает принцип равной нагрузки и снижает прогрессивность системы.

Третий – единый платежный документ. Работодатель должен делать один расчет и отправлять один платеж. Распределение между бюджетом и социальными фондами – задача казначейства, а не бухгалтера. Это технически давно реализуемо.

– А по части ставок и общей нагрузки?

– Конкретные параметры – предмет публичного обсуждения, и я не хочу опережать его, называя цифры. Но направление, на мой взгляд, должно быть таким: совокупная нагрузка на ФОТ в общеустановленном режиме должна стать сопоставимой с нагрузкой по договорам ГПХ. Сегодня этот разрыв – почти полтора раза, и именно он создает основной стимул к разным схемам уклонения.

Если мы выровняем нагрузку, то автоматически снимем экономическую мотивацию для перевода работников на ГПХ.

Невозможно заставить людей перейти в формальный сектор, если экономически это невыгодно. Можно нанять тысячу инспекторов, выписать миллион штрафов – а через год все вернется на круги своя. Стимулы всегда сильнее запретов. Это азбука экономики.

– Возникает логичный вопрос: а как же бюджет? Снижение нагрузки означает выпадающие доходы?

– Да, и это самый серьезный вопрос. Я смотрел на цифры: суммарные поступления с фонда оплаты труда в 2025 году составили 8,9 триллиона тенге. Это огромная сумма для бюджета и внебюджетных фондов.

Но здесь работает базовый принцип, известный из учебников: ставки можно снижать, если параллельно расширяется налогооблагаемая база. И в нашем случае резерв базы – это как раз неформальная занятость.

Учитывая оценочный размер неформального сектора в 3–4 миллиона человек, реалистичные сценарии формализации полностью покрывают возможные потери.

Если у вас есть фруктовый сад, и вы собираете налог только с тех яблонь, что растут у дороги, вы можете повышать ставку, но яблонь у дороги больше не станет, а урожай с них будет все хуже, потому что дерево истощается. А можно пойти в глубину сада, где растет еще столько же яблонь, и собирать с каждой по чуть-чуть. В сумме вы получите больше, и сад останется здоровым. Вот наша ситуация в двух словах.

– Звучит оптимистично. А какие риски у такой реформы?

– Рисков несколько, и о них нужно говорить честно. Любая реформа – это операция на работающем сердце экономики. Здесь нельзя торопиться, нельзя экспериментировать и нельзя делать вид, что подводных камней нет.

Первый – риск того, что формализация не пойдет теми темпами, на которые мы рассчитываем. Снижение нагрузки само по себе не гарантирует, что работодатели завтра побегут оформлять всех в штат. Нужны параллельные меры: упрощение процедур приема и увольнения, цифровизация трудовых отношений, усиление социальных гарантий.

Второй – переходный период. У бизнеса есть устоявшиеся практики, информационные системы, договоры. Резкая смена правил может создать хаос. Реформа должна быть продуманной, с понятным графиком и достаточным временем для адаптации – не менее года.

Третий – риск выпадающих доходов. Если в переходный период возникнет провал, это ударит по людям. Нужны страховочные механизмы: резервы, переходные субсидии из бюджета, поэтапное внедрение.

Четвертый, может быть, самый недооцененный – это коммуникация. Любая налоговая реформа требует, чтобы и работодатели, и работники понимали что именно меняется, как это считается, что они от этого получают. Без широкого разъяснения даже самая правильная реформа воспринимается как очередной непонятный налог.

У нас есть очень показательный пример – введение ОСМС. Сама по себе идея была абсолютно правильной: создать настоящую страховую медицину. Но в первые годы люди видели только новую строчку в расчетке и не понимали, что они за это получают. Это породило недоверие, которое мы до сих пор разгребаем. Так вот, реформу ФОТ нельзя вводить так же. Сначала разъяснение – потом изменения.

– Что в итоге получат обычный работник и работодатель?

– В идеальной модели – три вещи. Первое – простота и прозрачность. Второе – понятная связь между взносами и социальными правами: на пенсию, на медицину, на пособия. Третье – расширение базы, с которой формируются эти права, потому что сегодня многие наши граждане работают всю жизнь и подходят к пенсии без достаточных накоплений.

А работодатель – снижение административной нагрузки, более низкую и предсказуемую совокупную ставку, и – что важно – равные правила игры с теми, кто сегодня работает в схемных форматах. Для добросовестного бизнеса это снимает огромный стресс.

– Ваш общий прогноз?

– Я считаю, что налогообложение труда в Казахстане созрело для большой ревизии. Нынешняя система не плохая – она просто переусложненная, и эта переусложненность сама по себе генерирует проблемы: неформальную занятость, споры, ошибки, недоверие.

Реформа – это не разовое снижение налогов и не подарок бизнесу. Это перенастройка системы, которая должна работать следующие двадцать-тридцать лет. И от того, насколько качественно мы ее сделаем сейчас, зависит, какой будет казахстанская экономика, пенсионная и медицинская системы во второй половине XXI века.

Я уверен, что у государства, бизнеса и экспертного сообщества хватит совместной мудрости, чтобы пройти этот путь без резких движений и с хорошим результатом. Главное – не упустить момент. Окна для системных реформ открываются редко, а закрываются быстро.