Испытания длиною в жизнь

Скитания

Омар Артыкбаев родился в 1909 году в семье известного бия Артыкбая в урочище Кандыадыр в нынешней Карагандинской области. Перелом в жизни казахских аулов наступил в 1928 году, когда начались конфискация байского скота и имущества, а также реп­рессии против хозяев-середняков. В это время, которое среди местного населения получило название «үкімет орнаған жыл» – «когда установилась власть», аул Омара остается без скота. С 1930 года здесь наступил голод. Уже на следующий год начались потери среди близких родственников, что вынудило оставшихся в живых к переселению в Сибирь.

Артыкбаев с двумя братьями и матерью добрались до станции Анар, с большими трудностями сели в поезд и спустя время оказались в поселке Марьяновка под Омском. Старший брат Сарсенбай, оставшийся в Казахстане в местности Караколь (в последующем совхоз Чапаево Осакаровского района Карагандинской области), погиб со своей семьей от голода.

Долгие годы Жамбыл Артыкбаев работал в архивах казахстанских спецслужб, чтобы пролить свет на трагическую судьбу своего отца.

– Мой отец в своих показаниях НКВД как раз писал об этом переселении: «В 1932 году в связи с неурожаем наступил голод, в связи с чем я вынужден был с семейством своим выехать в Сибкрай, где мы поселились в поселке Курган Омской области, работал на постройке железной дороги». Дело в том, что следствие по делу отца было построено таким образом, что его старались обвинить в кулаческо-байском происхождении и укрывательстве от конфис­кации, – говорит ученый.

В 1934 году семья Артыкбаева возвращается в Казахстан и местом проживания выбирает рудник Даниловка (сейчас село Алтынды Буландынского района Акмолинской области). Возвращаться в свои кыстау, видимо, они не решились, поскольку не было скота, а возможно, страшились советских уполномоченных, которых тогда называли шолақ белсенды.

Пытался жить
по-новому

– Отец в Даниловке устроился в старательскую артель имени Босмойынова, о чем он также упоминает в своих показаниях НКВД: «В марте месяце 1934 года я возвратился в Карагандинскую область, где поселился на жительство на рудник Даниловка, где поступил в артель имени Босмойынова старателем, где проработал три года, то есть до конца 1937-го».

А по воспоминаниям мамы Жамбыла, как раз в эти годы, в начале 1937-го, они с Омаром создали семью. Он неплохо зарабатывал, видимо, знание русского языка и навыки помогли ему в работе, на новом месте они быстро обжились.

Следует отметить, что в те годы по следам древних карьеров и шахт эпохи бронзы (он называл их мык шахтасы) Артыкбаев открыл некоторые золотые месторождения, в том числе в Жолымбете.

– Когда в детстве я спрашивал у отца, откуда у него хорошее знание русского, он отвечал, что, будучи еще пацаном, нанимался в качестве помощника, а затем переводчика землемерной партии, состоящей из русских геологов. В последующем это обстоятельство помогло им выбраться из Казахстана в годы голода, а также выжить в Сибири, – вспоминает Жамбыл Артыкбаев.

В Жолымбете родители Жамбыла устроились в квартале «Копай-город», представлявшем собой в основном стихийные застройки 30-х годов. Рудник уже был в сос­таве треста «Каззолото». Техничес­ким директором работал Герберт Ким, выпускник Колумбийского университета, американец корейского происхождения. В Казахстане он оказался благодаря тресту «Главзолото», который приглашал лучших инженеров из Европы и США, обещая им хорошую зарплату и довольствие. Однако Герберт Ким с наступлением 1937 года стал невольной причиной волны репрессий на руднике Жолымбет. Его арестовали 1 ноября 1937 года по пунктам 4, 6, 7, 8, 9, 11 («троцкист, вредитель, диверсант, террорист, шпион») 58-й статьи и стали активно искать и арестовывать «сообщников».

– Этой же осенью 1937 года был арестован и мой отец, о чем он пишет в своих показаниях при арес­те: «В конце 1937 года я на своей лошади привез в Акмолинск двух рабочих, фамилии их не помню. Когда я приехал в Акмолинск, был задержан органами НКВД и обвинен по статье 72 или 162, точно не помню, но осужден тройкой НКВД к трем годам лишения свободы. Для отбытия меры наказания направлен в Карлаг НКВД в село Долинка Карагандинской облас­ти», – продолжает Жамбыл Артыкбаев. – В архиве КНБ отмечено, что отец был «осужден тройкой НКВД Казахской ССР, как С. В. Э. на три года». Аббревиатура
«С. В. Э.» означает «социально вредный элемент».

В 1940 году, после освобождения из Карлага, Артыкбаев возвращается в Жолымбет и снова устраивается на работу в рудник, но уже шахтером.

Дело в том, что после репрессий 1937 года в Жолымбете осталось мало специалистов по золотодобыче. Об этом же свидетельствуют вехи жизни Герберта Кима, которого вначале приговорили к расстрелу, а затем заменили его на 25 лет лагерного заключения. До его освобождения в 1942 году, когда американцы в обмен на ленд-лиз потребовали освободить своих граждан, ему пришлось мотать срок во многих пунктах золотодобычи СССР – от Воркуты до Кушки.

Следователям вопреки

По словам Жамбыла, в анкете 1947 года Артыкбаев указал, что он рабочий. В своем обращении к Верховному суду в конце того же года он также пишет, что был рабочим и что обвинения в том, будто он агитировал рабочих против советской власти, ложны. По контексту этого обращения мы можем понять, что среди рабочих-шахтеров Жолымбета были недовольства в связи с нехваткой хлеба и других продуктов первой необходимости, в чем власти обвинили опять же не себя, а «врагов народа».

Как отмечает Жамбыл Артыкбаев, по Союзу шли репрессии против оставшихся в живых пос­ле 1937 года интеллигентов, в особенности на национальных окраинах. Репрессии против них начались еще в 1944 году после постановления ЦК ВКП (б) «О состоянии и мерах улучшения агитационно-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации». У нас в Казахстане это дело связали также с историками и литературоведами, и оно стало известно под названием «Бекмахановщина». К нему прибавились массовые аресты советских военнопленных, вернувшихся после войны домой.

– По документам НКВД видно, что и в Жолымбете старались найти антисоветскую группу и сфабриковать громкое дело. Об этом свидетельствует письмо Акмолинского управления Министерства государственной безопасности: «сообщаем, что дело по обвинению Маканова Карима, Артыкбаева Омара, Омержанова Ержана после его возбуждения велось МГБ КССР и в наблюдении было в Военной Прокуратуре... после поступления из МГБ КССР в УМГБ по Акмолинской области по составу преступления разделены на два дела...» – приводит цитату Жамбыл Артыкбаев.

Подписывали что угодно

По его словам, в одном из пунк­тов обвинения отца говорится о его участии в 1946 году в праздновании Курбан айта, якобы Артыкбаев был инициатором покупки жертвенного животного и агитировал, чтобы рабочие не выходили на работу в этот день. В другом пункте – о том, что он восхвалял дореволюционное прошлое, когда народ был сыт и свободен. Также обвиняли Артыкбаева в том, что его мать посещала мечеть в Жолымбете.

Судя по материалам архивов, свидетельские показания давали пять человек из числа жителей Жолымбета и близлежащих сел. Среди них и те, кого Артыкбаев вообще не знал, о чем он пишет в своей жалобе в Верховный суд РК.

Вероятно, считает Жамбыл Артыкбаев, НКВД имел своих людей, провинившихся в чем-либо и готовых подписать любые показания. Так, один из таких свидетелей ранее был обвинен в воровстве, другой – в дезертирстве. Вмес­те с тем были и честные люди, к примеру, в архивном деле есть показания фронтовика, который защищал Артыкбаева и отрицал все выдвигаемые против него обвинения. Таким образом, второй раз Артыкбаева арестовали в 1947 году.

«Постановление об аресте» от 21 февраля 1947 года составил старший оперуполномоченный НКВД по Акмолинской области Хохлов: «Артыкбаев Омар, будучи враждебно настроен к Советской власти, установил преступные связи с Омержановым Ержаном и другими бывшими баями и муллами, вместе с которыми систематически выказывал антисоветские настроения о неизбежности изменения общественно-политического строя в СССР». Подписали этот обвинительный документ начальник УМГБ Акмолинской области Гончаров и прокурор Акмолинской области.

Артыкбаев во время следствия находился во внутренней тюрьме УМГБ в Акмолинске. Это здание после многочисленных переделок сохранилось, сейчас оно находится по улице Талгата Бигельдинова (бывшая улица Коммунистичес­кая, 78) за торговым центром Sine Tempore. Построили его в 1915 году как Дом увечных воинов, то есть реабилитационный центр для раненых фронтовиков. В первые годы советской власти в здании размещался Народный дом, а затем оно перешло в ведение НКВД.

На многомесячных допросах следователи не смогли сфабриковать дело об антисоветской группе: «в ходе следствия совместной антисоветской деятельности Омержанова, Маканова и Артыкбаева не установлено». Это позволило Артыкбаеву избежать пункта «58-11». Чего стои­ла ему такая стойкость, ведомо одному Богу. Таким образом, он был осужден только по одному пункту 58-й статьи: «Артыкбаев Омар... обвиняется в том, что среди населения занимался распространением антисоветской агитации, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58-10 ч. 1».

Дети Карлага

Попытки апелляции ни к чему не привели, и 19 октября 1947 года Артыкбаев вновь оказался в Карлаге. Следом за ним в Караганду переехала и семья Жамбыла, мать со старшими детьми и с бабушкой обосновались вблизи города.

– Таким образом, мы, родившие­ся в Караганде, в полной мере «дети Карлага», – заключает Жамбыл Артыкбаев.

Одним из интересных штрихов второго срока его отца в Карлаге стало знакомство со Львом Гумилевым, который оказался там в 1949 году. Об этом рассказывал сам Лев Гумилев в одном из интервью.

– На вопрос журналиста Рафаэ­ля Халилуллова: «Вы свободно разговариваете на татарском языке. Где вы его изучали?» Гумилев отвечает: «Татарский я изучал в карагандинских лагерях, общаясь с татарами, казахами... Кстати, там моим соседом по нарам был Омар». Сам Гумилев, возможно, с подачи журналиста, считал, что это был отец известного поэта Олжаса Сулейменова, но я уверен в другом. В самом деле, отец Олжаса Сулейменова, один из известных казахских офицеров, был репрессирован в 1937 году и вскоре расстрелян, и по возрасту он был гораздо старше Гумилева. Омар Сулейменов служил в Ташкенте, в Туркестанском военном округе, – говорит Жамбыл Артыкбаев.

Одним из доказательств дружбы его отца с Гумилевым Жамбыл называет тот факт, что и Гумилева, и Артыкбаева отправили в сибирские лагеря в 1951 году из Шерубай-Нуринского лагерного пункта Карлага. Артыкбаев попал в Китойский ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь) около Ангарска. Из Иркутлага он освободился после смерти Сталина, 15 августа 1953 года.

«Сообщаем, что заключенный Артыкбаев Омар из-под стражи освобожден 15-го августа 1953 года по отбытии срока наказания, с применением зачетных дней, и убыл к избранному месту жительства в Карагандинскую область, ст. Нура», – говорится в хранящихся в Казахстане архивных документах НКВД.

Официально Артыкбаев был реабилитирован 20 сентября 1989 года решением Пленума Верховного суда СССР: «Приговор Судебной коллегии по уголовным делам Акмолинского областного суда от 11 августа 1947 года в отношении Артыкбаева Омара отменить и дело о нем производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления» (Постановление № 550-89 Пленума Верховного суда СССР от 20 сентября 1989 г.).

По словам Жамбыла Артыкбаева, его отец был хорошим знатоком устной истории Великой степи, знал большое количество исторических легенд и преданий и своих детей приучил читать восточную литературу. Поэтому такие вещи, как «Шахнаме» Фирдоуси, он знал с детства. Но на воспоминания о репрессиях и о лагерной жизни его отцом было наложено табу, поскольку он не хотел вредить будущему своих детей. Эта тема при жизни отца оставалась закрытой, и Жамбыл долгие годы не осмеливался поднимать ее. Поэтому позднее для восстановления исторической памяти ему пришлось пользоваться воспоминаниями матери и все усилия направить на изучение архивных документов.