Крах мультикультурализма
1566
По материалам открытых источников подготовила Айгуль ТУРЫСБЕКОВА
Общество и сообщества в Европе
30 лет назад многие европейцы видели в мультикультурализме – идее общества, основанного на открытости и многообразии, – решение социальных проблем Европы. Сейчас они все чаще считают его главной причиной проблем. Это заставило ряд влиятельных политиков, в частности британского премьер-министра Дэвида Кэмерона и канцлера Германии Ангелу Меркель, публично критиковать мультикультурализм и объявлять его опасной тенденцией.
По всей Европе усиливаются ультраправые партии и политические популисты – от нидерландской Партии свободы до французского Национального фронта. В некоторых местах дело доходит до омерзительных актов насилия, таких, как бойня, которую Андерс Беринг Брейвик устроил на норвежском острове Утейя в 2011 году.
Почему так вышло? По мнению критиков мультикультурализма, дело в том, что Европа расширила иммиграцию, не требуя при этом интеграции. Они убеждены, что это подорвало сплоченность и взаимное доверие в обществе и нанесло удар по национальным идентичностям. Напротив, сторонники мультикультурализма уверены, что проблема не в этническом многообразии, а в расизме.
Однако в действительности ситуация намного сложнее, чем кажется обеим сторонам, и это заставляет их регулярно скатываться к софистике. За спором о мультикультурализме скрываются другие социальные и политические вопросы: о национальной идентичности, о разочаровании в политике, об упадке рабочего класса. Более того, разные страны избрали разные подходы. Британия стремилась встроить этнические общины в свою политическую систему. Германия подталкивала иммигрантов жить отдельно и старалась не выдавать им гражданство. Франция предпочла мультикультурализму политику ассимиляции. Результаты тоже оказались разными: в Британии дело кончилось волнениями и насилием, в Германии турецкие сообщества замкнулись в себе, а во Франции отношения между властями и общинами выходцев из Северной Африки стали крайне напряженными. Впрочем, во всех этих итогах есть и нечто общее: везде мы видим раскол в обществе, отчуждение в среде меньшинств и недовольство граждан.
Мультикультурализм как политический инструмент – это не только реакция на этническое многообразие, но и способ это многообразие обуздать. Это порождает определенный парадокс. Мультикультурализм принимает как данность, что в обществах присутствует многообразие, но при этом неявным образом подразумевает, что оно заканчивается на границе каждого из меньшинств. Структурируя различия, он делит население на этнические и культурные сообщества – скажем, заталкивая их в рамки единой и однородной мусульманской общины, – и определяет в соответствии с этим права и потребности каждого отдельного человека. Другими словами, такая политика помогает создавать тот самый раскол, который она должна преодолевать.
Миф о многообразии
Чтобы разобраться в дискуссии о мультикультурализме, нужно понять саму концепцию. Термин "мультикультурный" относится как к обществу, для которого характерно многообразие (это обычно бывает следствием притока иммигрантов), так и к политике, которая необходима, чтобы регулировать отношения в этом обществе. Таким образом, речь идет одновременно о характеристике общества и о рецепте для него.
Тенденция объединять предполагаемую проблему с предполагаемым решением окончательно запутывает спор, и чтобы распутать получившийся клубок, необходимо выяснить, что это за проблема и что это за решение. И сторонники мультикультурализма, и его критики в целом признают, что массовая иммиграция изменила европейские общества, повысив их этническое многообразие. На первый взгляд, это самоочевидно. Сейчас Германия занимает по иммиграции второе место в мире после Соединенных Штатов. По данным 2013 года, чуть больше 12% ее населения – более 10 млн человек – были рождены за рубежом. В Австрии этот показатель составлял 16%, в Швеции – 15%, во Франции и в Британии – около 12%. Однако если посмотреть в исторической перспективе, окажется, что все не так просто. Европейские общества XIX века могут казаться однородными с современной точки зрения, но сами они себя такими не считали.
Возьмем Францию. Во время Французской революции только половина ее населения говорила по-французски. На правильном французском говорили всего 12%. Как продемонстрировал историк Юджин Вебер, модернизация и унификация Франции в послереволюционный период потребовали длительного и болезненного процесса культурной, образовательной, политической и экономической самоколонизации.
Именно этот процесс породил как современное французское государство, так и пресловутое французское (и европейское) превосходство над неевропейскими культурами. Однако он же заставил многих почувствовать, насколько разнородным в социальном и культурном смысле оставалось население страны.
В 1857 году христианский социалист Филипп Бюшез в своем обращении к Парижскому медико-психологическому обществу с удивлением заявлял: "В нашем обществе возникают расы – не одна раса, но несколько рас, – настолько неполноценные, примитивные и испорченные, что они стоят даже ниже самых низших диких рас. Их неполноценность иногда не поддается исправлению". Эти "расы", появление которых так тревожило Бюшеза, состояли не из африканцев или азиатов, а из французских сельских бедняков.
В викторианскую эпоху многие в Британии также считали городских рабочих и сельских бедняков другим народом. Типичный взгляд викторианского среднего класса можно найти, скажем, в статье о расположенном на востоке Лондона районе Бетнал-Грин, вышедшей в 1864 году в популярном либеральном журнале The Saturday Review. "Бедняки из Бетнал-Грин, – писал автор статьи, – это отдельная каста, это раса, о которой мы ничего не знаем и которая живет иначе, чем мы, это люди, с которыми у нас нет точек соприкосновения". То же самое, отмечал он, относится и к "широким массам деревенской бедноты". Хотя разница между хозяевами и рабами бросается в глаза сильнее, чем разница между богатыми и бедными, "параллель выглядит вполне наглядной", говорилось в очерке. Эти различия были настолько глубоки, что они исключали "любые формы дружбы или товарищества".
Отгороженность и неравенство
Германия двигалась к мультикультурализму другим путем, хотя примерно от той же исходной точки. Как и многие другие западноевропейские страны, после Второй мировой войны она ощутила серьезную нехватку рабочей силы и принялась активно привлекать иностранных рабочих. Если в Британию эти рабочие приезжали из бывших колоний, то в Германию – из средиземноморских стран: сперва из Греции, Италии, Испании, затем из Турции. Кроме того, они были не иммигрантами и потенциальными новыми гражданами, а так называемыми гастарбайтерами. Предполагалось, что они вернутся на родину, как только германская экономика перестанет нуждаться в их услугах. Однако со временем эти гастарбайтеры, подавляющее большинство которых были турками, превратились из временного фактора в постоянный.
С одной стороны, Германия продолжала использовать их труд, а с другой – они сами, и в особенности их дети, стали воспринимать Германию как свою страну. При этом германское государство продолжало рассматривать их как чужаков и отказывать им в гражданстве. До последнего времени гражданство в Германии основывалось на jus sanguinis (праве крови), по которому гражданином мог стать только тот, чьи родители были гражданами. Этот принцип оставлял за бортом не только иммигрантов в первом поколении, но и их родившихся в Германии детей.
В 1999 году был принят новый закон о гражданстве, делавший его доступнее для иммигрантов. Тем не менее большинство турок так и остались негражданами. Сейчас в Германии живут 3 млн человек турецкого происхождения, и лишь около 800 тыс. имеют гражданство. Вместо того чтобы признать иммигрантов равными, германские политики предпочли решать "турецкую проблему" с помощью мультикультурализма. С 1980-х годов правительство поощряло турецких иммигрантов сохранять культуру, язык и образ жизни. Речь при этом шла не столько о стремлении к многообразию, сколько о стремлении избежать вопроса о том, как создать общую для всех культуру.
В результате рядом с обществом возникли сообщества, существующие параллельно его жизни. Иммигранты первого поколения обладали в целом вполне светским мировоззрением. Даже те из них, кто был религиозен, не были радикалами ни по взглядам, ни на практике. Сейчас почти каждый третий взрослый турок в Германии регулярно посещает мечеть. Это больше, чем в других западноевропейских странах, и даже больше, чем во многих частях самой Турции. Аналогично иммигрантки-турчанки в первом поколении почти никогда не носили головных платков, сейчас многие из их дочерей покрывают голову. Так как участие в жизни германского общества никак не стимулируется, многие турки даже не учат немецкий.
Та же самая политика мультикультурализма, которая подталкивает турок к равнодушному отношению к германскому обществу, усиливает антагонизм немцев в отношении турецкой культуры. Общественные представления о том, что значит быть немцем, во многом формируются на основе противопоставления предполагаемым ценностям и убеждениям отгороженной от общества иммигрантской общины. Согласно опросу, проведенному в Германии в 2011 году французским социологическим центром Ifop, 40% респондентов сочли присутствие исламских общин «угрозой» своей национальной идентичности. В ходе другого исследования, проведенного в 2005 году германским Билефельдским университетом, каждый четвертый опрошенный заявил, что исламская культура не годится для западного мира.
В стране усиливаются антимусульманские организации, такие как Патриотические европейцы против исламизации Запада (PEGIDA). В прошлом январе по всей стране прошли едва ли не самые массовые на памяти этого поколения протесты против иммиграции. Разумеется, многие немецкие политики, включая Меркель, резко выступили против антимусульманских движений. Но ущерб уже был нанесен.
Вперед к ассимиляции!
В 1970-х и в начале 1980-х годов французские власти сравнительно спокойно относились к мультикультурализму. Они в целом терпимо воспринимали культурные и религиозные различия с учетом того, что лишь немногие представители меньшинств формулировали свою идентичность в терминах культуры и религии. Президент Франции Франсуа Миттеран даже придумал формулировку le droit à la différence ("право быть другим").
Когда напряженность внутри североафриканского сообщества вышла на поверхность и Национальный фронт стал серьезной политической силой, Париж ужесточил свою позицию. Волнения 2005 года и недовольство, которое они выражали, власть сочла не реакцией на расизм, а указанием на исламскую угрозу. Теоретически французское правительство отвергало британский мультикультурализм. Однако на практике оно относилось к иммигрантам из Северной Африки и их потомкам вполне "мультикультурно" – как к единому сообществу, преимущественно мусульманскому.
Страх перед исламом стал во Франции отражением более широкой тревоги, вызванной кризисом ценностей и идентичности. Широко обсуждавшийся в 2013 году опрос, который совместно провели исследовательская компания Ipsos и Центр изучения политической жизни (CEVIPOF) при парижском Институте политических исследований, показал, что 50% населения Франции считает экономический и культурный "упадок" страны "неизбежным". Меньше трети респондентов заявили, что французская демократия хорошо работает, а 62% назвали "большинство" политиков "коррумпированными".
Доклад социологов рисовал образ расколотой Франции, разделенной по национальному признаку, отчужденной от собственного политического истеблишмента, не доверяющей национальным лидерам и не любящей мусульман. Главным чувством, движущим французским обществом, исследователи признали "страх". В Британии политика мультикультурализма одновременно признавала общество расколотым и служила источником общественного раскола. Во Франции ассимиляционизм парадоксальным образом привел к очень похожему результату. Столкнувшись со стороны общества с недоверием и отчуждением, политики попытались укрепить общефранцузскую идентичность.
В ходе опроса Ipsos-CEVIPOF 2013 года семь из каждых десяти респондентов заявили, что во «Франции слишком много иностранцев», а 74% назвали ислам несовместимым с существованием во французском обществе. Попытки представить ислам угрозой французским ценностям не только укрепили политическую роль культуры, но и усилили разочарование людей в мейнстримной политике. В прошлом такое недовольство, как среди выходцев из Северной Африки, так и среди белых рабочих, вылилось бы в прямое политическое действие. Сейчас обиды и тех, и других лишь укрепляют политику, основанную на идентичности. И расистский популизм, и радикальный исламизм выражают, на свой лад, одно и то же чувство социального отчуждения в эпоху торжества идентичности в политике.
Другой путь
Сейчас в Европе принято считать, что вопросы иммиграции и интеграции должны регулироваться государственной политикой и государственными институтами. Однако в реальности усилия государства редко обеспечивают интеграцию, причем как иммигрантов, так и коренных народов. Интеграция – продукт гражданского общества, личных связей между людьми и деятельности организаций, основанных на общих политических и социальных интересах. А основные проблемы и ассимиляционизма, и мультикультурализма связаны именно с разрушением этих связей и структур. Это объясняет, почему социальное отчуждение характерно сейчас не только для иммигрантских сообществ, но и для европейского общества в целом. Чтобы справиться с этим отчуждением и возродить прогрессивный универсализм, Европе нужно не менять государственную политику, а восстанавливать гражданское общество.
30 лет назад многие европейцы видели в мультикультурализме – идее общества, основанного на открытости и многообразии, – решение социальных проблем Европы. Сейчас они все чаще считают его главной причиной проблем. Это заставило ряд влиятельных политиков, в частности британского премьер-министра Дэвида Кэмерона и канцлера Германии Ангелу Меркель, публично критиковать мультикультурализм и объявлять его опасной тенденцией.
По всей Европе усиливаются ультраправые партии и политические популисты – от нидерландской Партии свободы до французского Национального фронта. В некоторых местах дело доходит до омерзительных актов насилия, таких, как бойня, которую Андерс Беринг Брейвик устроил на норвежском острове Утейя в 2011 году.
Почему так вышло? По мнению критиков мультикультурализма, дело в том, что Европа расширила иммиграцию, не требуя при этом интеграции. Они убеждены, что это подорвало сплоченность и взаимное доверие в обществе и нанесло удар по национальным идентичностям. Напротив, сторонники мультикультурализма уверены, что проблема не в этническом многообразии, а в расизме.
Однако в действительности ситуация намного сложнее, чем кажется обеим сторонам, и это заставляет их регулярно скатываться к софистике. За спором о мультикультурализме скрываются другие социальные и политические вопросы: о национальной идентичности, о разочаровании в политике, об упадке рабочего класса. Более того, разные страны избрали разные подходы. Британия стремилась встроить этнические общины в свою политическую систему. Германия подталкивала иммигрантов жить отдельно и старалась не выдавать им гражданство. Франция предпочла мультикультурализму политику ассимиляции. Результаты тоже оказались разными: в Британии дело кончилось волнениями и насилием, в Германии турецкие сообщества замкнулись в себе, а во Франции отношения между властями и общинами выходцев из Северной Африки стали крайне напряженными. Впрочем, во всех этих итогах есть и нечто общее: везде мы видим раскол в обществе, отчуждение в среде меньшинств и недовольство граждан.
Мультикультурализм как политический инструмент – это не только реакция на этническое многообразие, но и способ это многообразие обуздать. Это порождает определенный парадокс. Мультикультурализм принимает как данность, что в обществах присутствует многообразие, но при этом неявным образом подразумевает, что оно заканчивается на границе каждого из меньшинств. Структурируя различия, он делит население на этнические и культурные сообщества – скажем, заталкивая их в рамки единой и однородной мусульманской общины, – и определяет в соответствии с этим права и потребности каждого отдельного человека. Другими словами, такая политика помогает создавать тот самый раскол, который она должна преодолевать.
Миф о многообразии
Чтобы разобраться в дискуссии о мультикультурализме, нужно понять саму концепцию. Термин "мультикультурный" относится как к обществу, для которого характерно многообразие (это обычно бывает следствием притока иммигрантов), так и к политике, которая необходима, чтобы регулировать отношения в этом обществе. Таким образом, речь идет одновременно о характеристике общества и о рецепте для него.
Тенденция объединять предполагаемую проблему с предполагаемым решением окончательно запутывает спор, и чтобы распутать получившийся клубок, необходимо выяснить, что это за проблема и что это за решение. И сторонники мультикультурализма, и его критики в целом признают, что массовая иммиграция изменила европейские общества, повысив их этническое многообразие. На первый взгляд, это самоочевидно. Сейчас Германия занимает по иммиграции второе место в мире после Соединенных Штатов. По данным 2013 года, чуть больше 12% ее населения – более 10 млн человек – были рождены за рубежом. В Австрии этот показатель составлял 16%, в Швеции – 15%, во Франции и в Британии – около 12%. Однако если посмотреть в исторической перспективе, окажется, что все не так просто. Европейские общества XIX века могут казаться однородными с современной точки зрения, но сами они себя такими не считали.
Возьмем Францию. Во время Французской революции только половина ее населения говорила по-французски. На правильном французском говорили всего 12%. Как продемонстрировал историк Юджин Вебер, модернизация и унификация Франции в послереволюционный период потребовали длительного и болезненного процесса культурной, образовательной, политической и экономической самоколонизации.
Именно этот процесс породил как современное французское государство, так и пресловутое французское (и европейское) превосходство над неевропейскими культурами. Однако он же заставил многих почувствовать, насколько разнородным в социальном и культурном смысле оставалось население страны.
В 1857 году христианский социалист Филипп Бюшез в своем обращении к Парижскому медико-психологическому обществу с удивлением заявлял: "В нашем обществе возникают расы – не одна раса, но несколько рас, – настолько неполноценные, примитивные и испорченные, что они стоят даже ниже самых низших диких рас. Их неполноценность иногда не поддается исправлению". Эти "расы", появление которых так тревожило Бюшеза, состояли не из африканцев или азиатов, а из французских сельских бедняков.
В викторианскую эпоху многие в Британии также считали городских рабочих и сельских бедняков другим народом. Типичный взгляд викторианского среднего класса можно найти, скажем, в статье о расположенном на востоке Лондона районе Бетнал-Грин, вышедшей в 1864 году в популярном либеральном журнале The Saturday Review. "Бедняки из Бетнал-Грин, – писал автор статьи, – это отдельная каста, это раса, о которой мы ничего не знаем и которая живет иначе, чем мы, это люди, с которыми у нас нет точек соприкосновения". То же самое, отмечал он, относится и к "широким массам деревенской бедноты". Хотя разница между хозяевами и рабами бросается в глаза сильнее, чем разница между богатыми и бедными, "параллель выглядит вполне наглядной", говорилось в очерке. Эти различия были настолько глубоки, что они исключали "любые формы дружбы или товарищества".
Отгороженность и неравенство
Германия двигалась к мультикультурализму другим путем, хотя примерно от той же исходной точки. Как и многие другие западноевропейские страны, после Второй мировой войны она ощутила серьезную нехватку рабочей силы и принялась активно привлекать иностранных рабочих. Если в Британию эти рабочие приезжали из бывших колоний, то в Германию – из средиземноморских стран: сперва из Греции, Италии, Испании, затем из Турции. Кроме того, они были не иммигрантами и потенциальными новыми гражданами, а так называемыми гастарбайтерами. Предполагалось, что они вернутся на родину, как только германская экономика перестанет нуждаться в их услугах. Однако со временем эти гастарбайтеры, подавляющее большинство которых были турками, превратились из временного фактора в постоянный.
С одной стороны, Германия продолжала использовать их труд, а с другой – они сами, и в особенности их дети, стали воспринимать Германию как свою страну. При этом германское государство продолжало рассматривать их как чужаков и отказывать им в гражданстве. До последнего времени гражданство в Германии основывалось на jus sanguinis (праве крови), по которому гражданином мог стать только тот, чьи родители были гражданами. Этот принцип оставлял за бортом не только иммигрантов в первом поколении, но и их родившихся в Германии детей.
В 1999 году был принят новый закон о гражданстве, делавший его доступнее для иммигрантов. Тем не менее большинство турок так и остались негражданами. Сейчас в Германии живут 3 млн человек турецкого происхождения, и лишь около 800 тыс. имеют гражданство. Вместо того чтобы признать иммигрантов равными, германские политики предпочли решать "турецкую проблему" с помощью мультикультурализма. С 1980-х годов правительство поощряло турецких иммигрантов сохранять культуру, язык и образ жизни. Речь при этом шла не столько о стремлении к многообразию, сколько о стремлении избежать вопроса о том, как создать общую для всех культуру.
В результате рядом с обществом возникли сообщества, существующие параллельно его жизни. Иммигранты первого поколения обладали в целом вполне светским мировоззрением. Даже те из них, кто был религиозен, не были радикалами ни по взглядам, ни на практике. Сейчас почти каждый третий взрослый турок в Германии регулярно посещает мечеть. Это больше, чем в других западноевропейских странах, и даже больше, чем во многих частях самой Турции. Аналогично иммигрантки-турчанки в первом поколении почти никогда не носили головных платков, сейчас многие из их дочерей покрывают голову. Так как участие в жизни германского общества никак не стимулируется, многие турки даже не учат немецкий.
Та же самая политика мультикультурализма, которая подталкивает турок к равнодушному отношению к германскому обществу, усиливает антагонизм немцев в отношении турецкой культуры. Общественные представления о том, что значит быть немцем, во многом формируются на основе противопоставления предполагаемым ценностям и убеждениям отгороженной от общества иммигрантской общины. Согласно опросу, проведенному в Германии в 2011 году французским социологическим центром Ifop, 40% респондентов сочли присутствие исламских общин «угрозой» своей национальной идентичности. В ходе другого исследования, проведенного в 2005 году германским Билефельдским университетом, каждый четвертый опрошенный заявил, что исламская культура не годится для западного мира.
В стране усиливаются антимусульманские организации, такие как Патриотические европейцы против исламизации Запада (PEGIDA). В прошлом январе по всей стране прошли едва ли не самые массовые на памяти этого поколения протесты против иммиграции. Разумеется, многие немецкие политики, включая Меркель, резко выступили против антимусульманских движений. Но ущерб уже был нанесен.
Вперед к ассимиляции!
В 1970-х и в начале 1980-х годов французские власти сравнительно спокойно относились к мультикультурализму. Они в целом терпимо воспринимали культурные и религиозные различия с учетом того, что лишь немногие представители меньшинств формулировали свою идентичность в терминах культуры и религии. Президент Франции Франсуа Миттеран даже придумал формулировку le droit à la différence ("право быть другим").
Когда напряженность внутри североафриканского сообщества вышла на поверхность и Национальный фронт стал серьезной политической силой, Париж ужесточил свою позицию. Волнения 2005 года и недовольство, которое они выражали, власть сочла не реакцией на расизм, а указанием на исламскую угрозу. Теоретически французское правительство отвергало британский мультикультурализм. Однако на практике оно относилось к иммигрантам из Северной Африки и их потомкам вполне "мультикультурно" – как к единому сообществу, преимущественно мусульманскому.
Страх перед исламом стал во Франции отражением более широкой тревоги, вызванной кризисом ценностей и идентичности. Широко обсуждавшийся в 2013 году опрос, который совместно провели исследовательская компания Ipsos и Центр изучения политической жизни (CEVIPOF) при парижском Институте политических исследований, показал, что 50% населения Франции считает экономический и культурный "упадок" страны "неизбежным". Меньше трети респондентов заявили, что французская демократия хорошо работает, а 62% назвали "большинство" политиков "коррумпированными".
Доклад социологов рисовал образ расколотой Франции, разделенной по национальному признаку, отчужденной от собственного политического истеблишмента, не доверяющей национальным лидерам и не любящей мусульман. Главным чувством, движущим французским обществом, исследователи признали "страх". В Британии политика мультикультурализма одновременно признавала общество расколотым и служила источником общественного раскола. Во Франции ассимиляционизм парадоксальным образом привел к очень похожему результату. Столкнувшись со стороны общества с недоверием и отчуждением, политики попытались укрепить общефранцузскую идентичность.
В ходе опроса Ipsos-CEVIPOF 2013 года семь из каждых десяти респондентов заявили, что во «Франции слишком много иностранцев», а 74% назвали ислам несовместимым с существованием во французском обществе. Попытки представить ислам угрозой французским ценностям не только укрепили политическую роль культуры, но и усилили разочарование людей в мейнстримной политике. В прошлом такое недовольство, как среди выходцев из Северной Африки, так и среди белых рабочих, вылилось бы в прямое политическое действие. Сейчас обиды и тех, и других лишь укрепляют политику, основанную на идентичности. И расистский популизм, и радикальный исламизм выражают, на свой лад, одно и то же чувство социального отчуждения в эпоху торжества идентичности в политике.
Другой путь
Сейчас в Европе принято считать, что вопросы иммиграции и интеграции должны регулироваться государственной политикой и государственными институтами. Однако в реальности усилия государства редко обеспечивают интеграцию, причем как иммигрантов, так и коренных народов. Интеграция – продукт гражданского общества, личных связей между людьми и деятельности организаций, основанных на общих политических и социальных интересах. А основные проблемы и ассимиляционизма, и мультикультурализма связаны именно с разрушением этих связей и структур. Это объясняет, почему социальное отчуждение характерно сейчас не только для иммигрантских сообществ, но и для европейского общества в целом. Чтобы справиться с этим отчуждением и возродить прогрессивный универсализм, Европе нужно не менять государственную политику, а восстанавливать гражданское общество.
