Шекспир на стремянках

Поставить «Ромео и Джуль­етту» – это все равно что выйти на ринг против самого Шекспира. За четыре века эту трагедию играли в рос­кошных дворцах, в авангардных театрах, в кино и на балетных сценах. Поэтому каждый режиссер неизбежно задается вопросом: чем еще удивить зрителя? В Северо-Казахстанском русском драматическом театре им. Н. Погодина решили не соревноваться с масштабом. И сделали все наоборот – убрали со сцены почти все. Оставили лишь два дерева, две стремянки, добавили несколько пустых ведер и одну лейку.

Кто-то скажет, что это из экономии. Кто-то вспомнит про символизм. Стремянки, по всей видимости, заменяют знаменитые балконы Вероны. Пустые ведра якобы символизируют отсутствие счастья. А то, где именно происходит действие, зрителям подсказывают титры на экране: «Площадь в Вероне. Температура воздуха 35 градусов».

Начинается спектакль тоже с надписи, почти философской: «Куда исчезли все цветы?» Воп­рос, который можно задать и
театру, и миру, и, пожалуй, самому Шекспиру.

^{Пустые ведра, возможно, символизируют отсутствие счастья}

Режиссер Галина Зальцман (Москва) решила воздействовать на зрителя сразу через все органы чувств. На сцене играют светом. Звучит музыка. Используется дым. Актеры посыпают друг друга цветным порошком, с букетов осыпается пыль, а со сцены тянет сладковатым запахом. Иногда настолько убедительно, что зрители в первых рядах начинают кашлять. Редкий случай, когда театр можно буквально почувствовать носом.

Есть еще один нюанс. Не все актеры говорят громко и внятно. В результате часть реплик приходится угадывать по губам или по контексту. Это тот случай, когда шекспировская поэзия звучит чуть тише, чем хотелось бы. Но зрители, похоже, готовы это простить.

Актриса Евгения Чумак делает Джульетту живой и уязвимой, то есть не бронзовой героиней школьной классики, а девушкой, которая слишком рано сталкивается с жестокостью бескомпромиссного мира. Ромео в исполнении Артура Вайковского проходит путь от романтического юноши до человека, раздавленного трагедией. В финале его игра цепляет так, что зрители едва сдерживают слезы.

Один из самых теплых образов – кормилица в исполнении Екатерины Ольковой. В ее роли есть и юмор, и материнская забота, и та человеческая простота, без которой трагедия легко превращается в холодный литературный памятник.

Браться за «Ромео и Джульетту» – рискованное занятие. Эта пьеса пережила десятки громких постановок – от балета Сергея Прокофьева до современных кинопрочтений вроде культового фильма 1996 года с Леонардо Ди Каприо. Каждая новая версия неизбежно сравнивается со всеми предыдущими. В Петропавловске сделали ставку не на масштаб, а на идею: чем меньше декораций, тем больше пространства для актеров и зрительского воображения.

^{Стремянки, вероятно, играют роль балконов}

Судя по реакции зала, эксперимент удался. После спектакля зрители пишут: «Отлично сделали! Спасибо, что использовали ориги­нальный перевод Пастернака»; «Ромео довел до слез в финале»; «Отдельное спасибо Няне!»

Каждая эпоха ищет в этой истории свое объяснение любви и враж­ды. Иногда возникают загадки. Так, например, в Петропавловске отец Джульетты выходит на сцену с костылем. У Шекспира такого нет. Зачем режиссер наделил его физической хромотой? Возможно, это намек на внутреннюю искалеченность мира взрослых – мира, который давно хромает на обе ноги из-за старых обид и новых войн.

В самом конце спектакля на экране появляется еще одна фраза: «Смерти нет». Что это значит? Намек на то, что любовь вечна? Увы, современный театр задает больше вопросов, чем дает ответов. Однако самое ценное в этой постановке – смелость. Многие театры боятся Шекспира: слишком велик риск оказаться вторичными. В Петропавловске этот риск приняли. И сделали спектакль, который никого не оставляет равнодушным, а для театра это главный комплимент.

Можно спорить о символах, вед­рах и стремянках, о количестве дыма и громкости реплик. Одно очевидно: театр имени Погодина не боится экспериментировать. Шекспир здесь не музейный экс­понат. Он живой. И по-прежнему опасный. История Ромео и Джуль­етты все еще способна ранить зрителя.