«Мой голос – на волнах весенних ветров...»

Тамыр и дос казахского народа

Давно известно, что переменчивая литературная мода ориентируется прежде всего на громкие имена. Но громкость имени и значительность творчества далеко не всегда выступают дуэтом. Степень расхождения между ними порою выходит за границы объяснимого: в начале XX века, к примеру, поэт-эпигон Дмитрий Цензор был «именитее» Блока... Апеллировать здесь к беспристрастной рассудительности времени следует весьма осторожно: время, строго говоря, это сами люди, чьи предпочтения и вкусы едва ли можно подвести под сколько-нибудь объективный общий знаменатель.

Для одних известные пастернаковские строки о том, что «быть знаменитым некрасиво» – закон жизни и руководство к действию, а для других – крепкий, напрашивающийся на контрмеры удар по собственному эго. Одно бесспорно: популярность не приходит сама по себе. И если книги того или иного писателя остаются лишь товаром букинистов и не переиздаются, то при всей своей художественной ценности они неизбежно проигрывают борьбу за внимание читателя более массовым, более удачливым, но не обязательно более талантливым сочинениям. Подобных парадоксов история мировой литературы знает предостаточно.

Об одном из них мы и хотим рассказать.

Имя писателя и поэта Алексея Брагина, чье 115-летие отмечается в нынешнем году, сегодня мало известно. И это не своевольная прихоть абстрактного времени, а вполне конкретный результат нашей общей расточительности: с 1989 года, то есть без малого 40 лет, сборники его повестей, рассказов и стихов фактически не переиздаются. Между тем даже беглого взгляда на творческое наследие Брагина достаточно, чтобы понять, какого самобытного и разностороннего художника имела в его лице русская литература Казахстана.

Много лет Алексей Иванович отдал редакции родной «Казправды» и заслужил признание как один из авторитетнейших ее журналистов, о чем, в частности, писал Мухтар Ауэзов, рекомендуя Брагина в Союз писателей: «Читатели «Казахстанской правды» знают Алексея Ивановича Брагина как одного из продуктивных, деятельных и ярких очеркистов. Мне, писателю, завидно, в хорошем смысле этого слова, как много ищет, познает и отражает в своем творчестве т. Брагин... Автор умеет искусно, легко входить в любую среду трудового люда и оптимистически привлекательно обрисовать жизнь, быт и индивидуальные черты его героев».

Потомственный донской казак (родился он под Санкт-Петербургом, а детство и юность провел в Новочеркасске), Брагин впервые приехал в Казахстан в 1936 году. И остался навсегда, породнившись душою с его степным раздольем. Очень скоро имя Алексея Ивановича, уже знакомое читателю по рецензиям и фельетонам в газете «Социалистическая Алма-Ата», стало появляться под переводами лучших произведений выдающихся казахских писателей. Он перевел на русский язык многие песни и поэмы Жамбыла, ряд пьес Сакена Сейфуллина, стихи Сабита Донентаева, Кенена Азербаева, Таира Жарокова, Абдильды Тажибаева, Абу Сарсенбаева, а также романы Сабита Муканова «Школа жизни», «Промельк­нувший метеор» и «Светлая любовь».

Искренняя и крепкая дружба с классиками казахской литературы, пронесенная сквозь десятилетия, отзывалась в сердце писателя радостью неожиданных открытий, которые он бережно, словно узор искусной народной вышивки, вплетал в художественную ткань своих произведений. Вспоминая об одной из своих встреч с Сакеном Сейфуллиным, Брагин говорил: «Я уже тогда без памяти любил «Тихий Дон», и мне было удивительно дорого открытие Сакена, что в донской речи много казахских (тюркских, кипчакских) слов, а в донском быту много общего с бытом степных казахов. Вот и сблизились на всю мою уже долгую жизнь в сердце моем Дон и Казахстан».

Близость эта – она как нельзя лучше характеризует понятие тамырства – была полнее и глубже любого, даже самого личного чувства. В ней слышалась правда эпохи – суровой, трагической, противоречивой, но все же сумевшей воспитать несколько поколений таких людей, для которых идея дружбы народов была не парадным лозунгом, а духом повседневности, всепроникающим и живым.

В стихотворении «Притоки», запросто поигрывая словами во время непринужденной беседы с читателем – именно так когда-то вошли тюркизмы и степные интонации в речь самого поэта, – Брагин выпускает своего «аргамака скитаний» на простор памяти, охватывает взглядом приметы казачьего быта, чтобы вновь открыть в привычных, казалось бы, вещах глубокое историческое родство двух культур:

Вдали, вдали от тропки детства

Я как-то сразу понял: Дон

Давно со степью половецкой,

С кипчакской степью породнен.

Есть в языке подспудный ярус,

Звук разных корневых примет:

Возникла не из яра ярость,

Свет ярый – солнца яркий свет.

Язык усыновляет слово.

«Ура!» – наш обоюдный клич.

Жилья надежною основой

Ложится к кéрпичу кирпич.

Поэт и его высоты

Плодотворно работая в жанрах очерка, исторической повести и документальной биографии («Сокровища медного купола», «Третье рождение», «Город на границе», «Первый академик»), Алексей Иванович вновь и вновь возвращался к лирике, которая была для него жанром «отдохновенным». Стихи Брагин писал с юных лет, но долго не выносил их на суд широкого читателя. Его первый поэтический сборник «Близкое и дальнее» увидел свет только в 1958 году, когда автору было уже за 40. Дебют Брагина-поэта совпал с проходившей тогда в Москве Декадой казахского искусства и литературы, где, по воспоминаниям литературоведа Мухамеджана Каратаева, благосклонно отзывались о стихотворном «первенце» известного очеркиста и переводчика. За ним последовали книги «Предгорья» (1967), «Десять тысяч рассветов» (1971) и «Дневник века моего» (1981).

По природе своего поэтического мироощущения Брагин тяготел к бессюжетным лирическим стихотворениям («Недаром «синим лириком» однажды⁄Меня редактор обозвал в сердцах»), где реальность запечатлена в непрерывном движении образов-переживаний и образов-размышлений. В голосе поэта различимо слышится легкая казачья лукавинка, которая если и не превращает повествование в иносказательную притчу, настоянную на житейской мудрости, то сообщает ему внутреннюю легкость и обаяние задушевного разговора. Даже говоря о вещах, наименее располагающих к улыбке, или называя себя печальником степи, Брагин улучает момент, чтобы едва заметно, но по-товарищески отзывчиво подмигнуть читателю: все, мол, будет хорошо, главное – не поддаваться унынию. И читатель не может не поверить поэту, потому что чувствует в его стихах спокойную убеж­денность человека, хорошо знающего цену собственным словам.

В этом оптимистическом восприятии окружающего мира берет начало естест­венная, чуждая всякой позы простота его поэтического языка, о которой Алексей Иванович говорил в стихотворении «Вершины»: «Я не хочу пустой игры в названья,⁄Символики наивной не хочу...»

Писать о жизни легко способен лишь тот, кто сполна хлебнул всех ее трудностей. В своих стихотворениях Брагин предстает человеком, многое повидавшим и многое понявшим, оттого – предельно взыскательным как к самому творческому материалу, так и к средствам его художественного воплощения. Не случайно роль поэта в брагинской лирике определяется прежде всего мерой ответственности его таланта. В тех же «Вершинах», к примеру, пейзаж остроконечных пиков Заилийского Алатау неожиданно переходит в метафору творческого труда: горам уподобляются личности великих художников слова, которые первыми встречают рассветы новых эпох, дальше других видят историческую перспективу и потому возвышаются над временем. Добровольное самоограничение перед их лицом («И в этом – величье недоступных мне высот») – признак тонкого чувства эстетической меры.

Внушительный жизненный и творчес­кий опыт со временем сгустился до ироничного и вместе с тем весьма строгого афоризма: «Не жди от жизни персональных пенсий, но все отдай, что можешь ей отдать». Брагина трудно упрекнуть в стремлении взвалить на читателя груз морализаторских сентенций – нет, эти строки он вверяет собственной совести как некое нравственное обязательство, которому неизменно следует. Жанровое богатство произведений, стремление примирить в себе «природу и размах» стиха и очерка, репортерскую оперативность и медитативную сосредоточенность – это ведь тоже, если задуматься, продолжение диалога с жизнью на избранном языке полной самоотдачи. Читая его стихи, понимаешь: поэт не спешит оправдываться за былые просчеты и бережно хранит в памяти драгоценную единственность каждого прожитого мгновения, ведь именно из них складывается общий смысл человеческой судьбы. А у нее, как известно, нет черновиков – свои строки она сразу пишет набело: «...нельзя прожить⁄Повторно жизнь, что ты прожил,⁄Как сызнова нельзя сложить⁄Стихи, что в юности сложил».

Говоря о поэзии Алексея Брагина, невозможно обойти стороной его мастерство пейзажиста. Созданные им лирические зарисовки алматинских яблоневых садов и окрасившихся в багрянец осенних скверов, заснеженных карагандинских улиц, дымных зорь Темиртау и прозрачных рек Алтая надолго запоминаются благодаря насыщенной цветовой гамме, цельности образов и оригинальным метафорическим обоб­щениям. Улавливая малейшие изменения в природе, поэт находит для их изображения свои собственные краски – густые, сочные, полные света и почти осязаемые. В лирике Брагина читатель словно впервые открывает для себя то, мимо чего мог не задумываясь проходить годами. И даже простая прогулка по городу вдруг – стоит лишь внимательно оглядеться и вслушаться в привычный шум – приобретает черты философского откровения:

Вблизи вечнозеленых елей

У тополя свежа листва.

Закатным часом, как в апреле,

Моя хмелеет голова.

И груз годов как будто легче,

И вдруг всем сердцем

ты поймешь,

Что твой уже недальний вечер

С алма-атинским будет схож.

Есть в литературном наследии Брагина одно совершенно особенное, дорогое для нас, казправдинцев, стихотворение – «Десять тысяч рассветов». Непосредственным поводом для его написания стал выход десятитысячного номера «Казахстанской правды» в апреле 1958 года. Конкретику факта, впрочем, поэт переплавляет в раздумье о предназначении газеты, о неразрывной связи прессы с трудовой и духовной жизнью народа. Многолетние подшивки, в которых «заверстаны тысячи строк» самого Брагина, открываются перед читателем летописью характеров и судеб, чьи пути переплетены с «беспокойными маршрутами» века.

В произведении нет строго очерченных атрибутов редакционного быта – его особенности передаются скорее общим ходом мысли, чем фиксацией рабочего момента, но в то же время образ газеты как хроникера своей эпохи и хранителя народной памяти создан поэтом с удивительной художественной силой. И если существует профессиональная мечта, объединяющая поколения сотрудников «Казахстанской правды», то именно такая, о которой Алексей Иванович сказал в заключительных строках стихотворения:

Чтоб сказала строка, попадая

в набор,

Чем сегодня живет

казахстанский простор.

Чтоб мой голос на волнах

весенних ветров

Влился в сотни других молодых

голосов.

Будет ли услышан этот голос – зависит от нас. Время, как уже говорилось выше, действует человеческими руками. И если оно действительно расставляет все по своим местам, то лишь потому, что находятся люди, готовые вернуть забытым книгам право быть заново прочитанными.

Так не пора ли прервать сорокалетнее молчание вокруг имени Алексея Брагина и всерьез взяться за переиздание его лучших произведений? Тем самым мы не только восстановим историчес­кую справедливость по отношению к одному из крупнейших представителей русской литературы Казахстана, но и сохраним живую преемственность художественной традиции, без которой – об этом никогда не следует забывать – у культуры нет ни памяти, ни будущего.