Любить детей просто так

Молчание детей, которых не слышат в благополучных семьях, где есть крыша над головой, пища на столе, школа и всевозможные кружки, но нет права на чувства. Сертифицированный гештальт-психолог, главный консультант Проектного офиса при Правительстве РК по превенции суицида Лейла МИРАС объясняет, почему суицид чаще всего не желание умереть, а отчаянный крик: «Заметьте меня!»

– Лейла, в стране сложилась очень тревожная статистика по детскому суициду. На ваш взгляд, что на самом деле показывают цифры, что упущено, какие причины привели к такой статистике?

– Статистика по детскому и подростковому суициду действительно тревожная. Но цифры по подростковому суициду по всему миру всегда идут волнообразно: год-два – увеличение законченных смертью суицидов, потом столько же времени – спад. Правильнее смотреть на статистику попыток и выявляемос­ти – если есть рост, значит, эти дети остались в живых и при правильной работе с ними дальше они не предпримут повторную попытку.

Еще одна тенденция в статис­тике – данные по завершенным суицидам недооценены, они ниже фактических ввиду того, что зачастую законченные суициды регистрируют как несчастные случаи. Вместе с тем статистика попыток завышена, потому что зачастую self-harm как самопо­вреждение без намерения умереть регистрируют как суицидальную попытку.

– Поскольку вы работаете с детьми, которые пришли за помощью, можете сказать, что чаще всего подталкивает ребенка к последнему шагу – непонимание в семье, школе, давление среды или ощущение тотального одиночества?

– По моему опыту, среди причин на первом месте стоят ссоры с родителями, затем несданный значимый экзамен, далее – неразделенная несчастная любовь и употребление психоактивных веществ. Вместе с тем есть более глубинные факторы, которые приводят к вышеупомянутым поводам. Если убрать физиологический процесс, при котором имеется психиатрическое заболевание, сопровождающееся суицидальным намерением, то остаются случаи, а это 90 процентов, когда причина всегда кроется в недоформированном позитивном образе родителя. Хроническое чувство одиночества, ощущение, что не слышат и не понимают, отсутствие взрослого, которому можно сказать правду – даже в полной семье ребенок может быть психологически одиноким. И именно это одиночество – ключевой фактор.

То есть у ребенка, который не верит, что его любят просто так, по факту рождения, что он нужен, ослаблены возможности справляться с внешним стрессом. На фоне ожиданий, нагрузки и стресса ребенок может выгореть, особенно в подростковом возрас­те, и впасть в депрессию, а далее на фоне депрессии развивается суицидальное поведение.

– Насколько наши дети сегодня психологически одиноки даже в благополучных, на первый взгляд, семьях?

– В моей практике было немало благополучных семей, которые сопровождают детей не только функционально, но и эмоционально, то есть в семье здоровый психологический климат. Но и очень много примеров, когда в таких семьях родители в виду сильной занятости или других причин не уделяют время на эмоциональное сопровождение ребенка в его взрослении.

Получается внешне благополучная картина – семья есть, дос­таток, школа, кружки, но внутри ячейки чувства обесцениваются, идет сравнение с детьми друзей, часто употребляются выражения «Не ной», «Возьми себя в руки», «У тебя все есть, чего тебе еще надо?», когда нет права на ошибку. В итоге ребенок усваивает паттерн – «Мои чувства – проблема, лучше молчать». И он действительно молчит – до последнего трагического шага.

– Является ли детский суи­цид индивидуальной трагедией или это уже диагноз всему обществу?

– Это и то, и другое, но в первую очередь – диагноз обществу. Обществу, где успех важнее благополучия, отметки важнее психики, «удобный ребенок» ценится больше.

Наше общество хочет вырастить лидеров, родители часто смотрят на своих детей, как на стартапы и проекты. Ребенок не чувствует себя нужным просто как ребенок. Когда дети массово не видят смыс­ла жить – это не личная слабость. Это социальный симптом.

Нужно повышать родительскую ответственность и приветствовать индивидуальный подход к детям как в школе, так и дома. Каждый может быть лидером в том, к чему у него есть интерес, важно это заметить и поддержать, а не предъяв­лять завышенные ожидания.

– Можно ли считать суицид формой отчаянного крика, когда ребенка больше никто не слышит?

– Да. Подростковый суицид всегда демонстративный. В 90 процентах случаев это не желание умереть, а желание, чтобы боль прекратилась, «чтобы меня наконец увидели». Ребенок не хочет смерти. Он хочет выхода, которого не видит.

– Почему взрослые приходят к пониманию проблемы уже после трагедии?

– Потому что мы ждем очевидных признаков, игнорируем тихие сигналы, верим, что «у нас такого не может быть». Подростковая боль часто выглядит как раздражительность, замкнутость, дерзость, апатия. Это путают с характером, а не с криком о помощи.

Важно вовремя обратиться за помощью, если у ребенка нарушены режим сна, режим питания, а также изменилось эмоциональное состояние: был спокойный ребенок – стал слишком агрессивный; был активный – стал замкнутый, ничего не хочет. Вот на такие сигналы родителям нужно обратить внимание и вовремя обратиться за помощью. В данном вопросе лучше, как говорится, предусмот­реть, чем не досмотреть.

– Какие меры профилактики реально работают? На ваш профессио­нальный взгляд, какие меры нужно принять на государственном уровне?

– Должен реально работать и быть доступным институт школьной психологии, необходимо обу­чать родителей эмоцио­нальной грамотности, нужна работа с классами, а не только с проблемными детьми, важны доверительные линии помощи, которые отвечают за свою работу, а не существуют на бумаге.

У нас же нередко наблюдается формальное отношение – разовые лекции для галочки, формальные отчеты, наказание школ «после факта», перекладывание ответственности на семью.

Мы пока тушим пожары и обсуждаем, что не было сделано уже после того, как произошел суицид. А крайне необходимо вести профилактическую работу, чтобы дети не склонялись к суицидальному поведению.

– С чего, на ваш взгляд, должна начинаться защита ребенка – с подготовки родителей, реформы школы или доступной психологической помощи?

– С введения «Школы родителей» на законодательном уровне. Например, чтобы попасть в садик, родитель получает ссылку на ­e-Gov накануне двухлетия ребенка. На мой взгляд, уже на этом этапе нужно ввести «Школу родителей», отправив через портал ссылку на видео-урок или направление на посещение урока офлайн при центрах психологической поддержки. И только после прохождения этой школы открывать регистрацию на очередь в детский сад. Если родитель умеет слышать, не обесценивать, быть рядом в трудные минуты, риск суицида снижается в разы.

– Что бы вы как психолог посоветовали родителям детей, находящихся в так называемом трудном возрасте?

– Необходимы три ключевые вещи: слушать хотя бы пять минут в день своего ребенка и сопровождать его в чувствах – признавать их, даже если не согласны с поступками, давая понять, что вы любите ребенка больше, чем его решения. И всегда транслировать «Я рядом» не только словами, но и действиями.

Подростку нужен не идеальный родитель. Ему нужен живой и доступный взрослый.

– Как вы считаете, почему так нивелирована ценность жизни у нашей молодежи?

– Потому что они живут в мире постоянного сравнения, недос­тижимых стандартов, неопределенного будущего и при этом слышат: «Соберись, ты должен, другим хуже». Это не формирует смысл. Это формирует усталость от жизни.

Нужны события, например, семейные, домашние традиции, через которые ребенок будет ­осмысливать жизнь. Пусть это будет традиция смотреть вместе фильм по четвергам или готовить вместе завтрак по воскресеньям. Важно из этих событий убирать функцию воспитания, нраво­учения и образования, чтобы это был некий «остров безопасности» для ребенка, где его любят просто так. Мы не оцениваем, а просто любим. Тогда ребенок сможет справляться с внешним стрессом и брать право на ошибку.

– К слову, сегодня все чаще стали говорить о поколен­ческом суицидальном поведении. Дескать, миллениалы и зумеры наиболее уязвимые в этом смысле категории. Где проходят их возрастные и ценностные границы, какие события сформировали их психику и почему разговор о суицидальных рисках без этого контекста сегодня похож на диагноз без истории болезни?

– Различия поколений существуют. Нервная система миллениа­лов кажется более устойчивой ввиду того, что опыт, через который они проходили, больше похож на опыт выживания. Также поток информации, который обрабатывал миллениал, к 40 годам равен потоку информации, который обрабатывает зумер к 15 годам. Зумеры рождены в эпоху огромного потока информации. Их нервная система тоньше, она не слабее, услышьте меня, она тоньше – их струны души более, если говорить образно, натянуты, они более чувствительны. Это также связано с тем, что они соответствуют компетенциям, которые понадобятся им в эпоху искусственного интеллекта. В эту эпоху с ним смогут конкурировать только те люди, которые могут находить творческие, эмоциональные решения. Именно поэтому тонкая нервная система зумеров нужна им в будущем. Главное, чтобы их родители-миллениалы не передавливали, не рвали эти тонкие струны души зумеров.

Есть еще одно мое наблюдение. Мы, миллениалы, чувствуем себя ценными, только если преодолеваем вызовы – это стратегия супергероев. Мы поколение выгоревших супергероев, и именно эту стратегию передаем детям-зумерам – ставить вызовы и выгорать. А надо учить получать удовольствие не только от результата, но и от процесса, чтобы они чувствовали себя ценными независимо от результата.

– Сейчас многие психологи, коучи пропагандируют док­трину некоей свободы выбора, принятия позиции ребенка. Мол, если он хочет быть на расстоянии от родителя, нужно дать ему это расстояние. При этом часто неясны причины такого решения подростка. А если это депрессия, если это та самая крайняя черта, у которой встал ребенок? Недавно разговаривала с одним тренером по джиу-джитсу, он высказал такую мысль: если дать ребенку свободу выбора, он выберет газировку, чипсы и скроллинг смартфона. Каково ваше мнение на этот счет?

– Мое мнение как профессионала и как эксперта по бережному родительству – очень важно быть понимающим родителем, и так же важно, чтобы ребенок был не только послушным, но и спонтанным. Нужно позволять дочери или сыну проживать чувства и делать выбор, но в то же время родители должны быть устойчивой константой в тех правилах, которые касаются здоровья и безопас­ности. Другими словами, взрослые должны устанавливать правила или ограничения пользования гаджетами, нахождения в небезопасных местах и так далее.

– Лейла, в Казахстане принята концепция «Дети ­Казахстана». Что вы ожидаете от этого документа?

– Для меня результатом по улучшению благополучия казахстанских детей было бы принятие законодательных норм, обязывающих мам и пап, как я уже сказала выше, проходить «Школу родителей», которую можно было бы создать в разделе «Дети» на портале электронного правительства. На сегодняшний день нет уполномоченного органа по родителям – эта компетенция распределена между министерствами просвещения, высшего образования, труда и культуры. Но единого координирующего органа по обучению, внедрению культуры бережного родительства нет. Основная причина аутодес­труктивного и девиантного поведения – это все-таки воспитание дома. Также важно закрепить в Кодексе о здоровье норму, предусматривающую возможность обращения за психологической помощью ребенка по решению органов опеки, в случае отказа родителей. Тогда мы могли бы снизить уровень суицидального поведения в стране.