Они живы, они вернутся...
Жабал ЕРГАЛИЕВ, писатель, депутат Сената Парламента РК
Я, можно сказать, вырос, с малых лет чувствуя и видя эту боль. С наступлением весны и приближением Дня Великой Победы мой отец все чаще вздыхал, и в один из дней он оказывался слегшим в постель. Конечно же, отцу моему было нелегко перенести печаль и боль утраты четырех близких людей, не вернувшихся с кровавых полей войны, это два его старших и два младших брата.
– Не знаешь, где они похоронены, не можешь прочитать молитву, нет от них и писем, чтобы прочесть и помянуть, – печалился порой мой отец.
В День Победы вместе с отцом испытывали печаль и вздыхали и мы. На нас оказывали влияние душевные переживания отца, трепетно собиравшего документальные свидетельства и ведшего поиски не вернувшихся с фронта старших Мухаметкали и Нургали и младших братьев Набигали и Киянаткали Жумжумановых.
Что любопытно, о гибели братьев не пришло в нашу семью ни одной «похоронки». В то же время, как утверждают старейшины села, конверты с черной вестью о пропавших на войне братьях приходили. Тогдашнее колхозное начальство решило: «Дадим похоронки после окончания войны, а то семья муллы и кажы соберет на поминки весь народ, тем самым помешает работе колхоза». Но, как оказалось, после войны колхозная контора сгорела, а вместе с ней пропали и все документы.
Мой дед Жумжума имел глубокие познания в теологии и обладал многими чудодейственными способностями. Сельчане считали за правило перед отправлением в путь заглянуть в наш дом, отломить кусочек хлеба, получить благословение деда. Так вот, благословенный наш дед о том, что его дети погибли на фронте от пуль, чувствовал во сне.
– Жеребеночек мой, ушел ты от нас, – произносил он и, встав с постели, посвящал погибшему сыну молитву. Незрячей от каждодневных слез и ожидания четверех сыновей с фронта стала бабушка Журсила Шегенкызы, из-за отказавших ног беспомощным стал дед. Обо всем этом мне рассказывала Бикен әже. Она была до войны женой родного брата моего отца Мухаметкали. Следуя обычаю аменгерства, старшие соединили ставшую вдовой Бикен с племянником Габдылхамитом. В те годы часто случалось так, что солдатские вдовы становились женами братьев и других родственников погибших воинов. Бабушка моя Журсила скончалась в конце 1945 года. До последнего дыхания она спрашивала о своем младшем сыне Кинаяте (Қинаятқали).
– Пришел, пришел ли Қинаятжан? Пойдите, посмотрите, похоже, что он вернулся! Пришел? – с такими словами покинула этот мир пожилая женщина.
Никаких документов, касающихся моих дядей, листая пыльные папки, я не нашел в архиве Красноармейского районного военкомата бывшей Кокчетавской области (сейчас Тайыншинский район Северо-Казахстанской области).
– Они живы, они вернутся. Вдруг они вернутся, когда я умру, тогда, может быть, вы и не узнаете их?! – тяжело вздыхая, до последнего дня говорил нам отец, подробно описывая внешность старших и младших братьев, рассказывая, кто из нас как и чем похож на них. Считая своих братьев живыми, он каждый год от имени четверых вносил пожертвования. Сегодня, вспоминая это, понимаю, что отец действительно беспокоился, что мы не узнаем их, если вдруг они вернутся в его отсутствие!
Поскольку у нас не было никаких конкретных сведений о братьях отца, мы вынуждены были послать запрос в Центральный архив Министерства обороны тогдашнего Советского Союза. Из полученного 21 апреля 1983 года ответа Центрального архива мы узнали, что военнообязанный 1904 года рождения Муқаметқали Жумжумаулы пропал без вести в июле 1942 года, 1906 года рождения Нұрғали – в октябре 1942 года, 1916 года рождения Нәбiғали – в ноябре 1943 года, а Кинаяткали, 1919 года рождения, в марте 1943 года.
Такова была судьба четверых братьев моего отца, четверых моих дядей, четверых человек из одной семьи. О полученном из Министерства обороны печальном известии я не смог сказать отцу. Он так и ушел из этого мира, не ведая об этом. Не смог я разрушить последнюю сладкую надежду отца, постоянно говорившего нам: «Они живы, они вернутся». Подумал, что он и так испытал в жизни невзгод, к чему ему еще одна печаль.
Приведу несколько строк из стихотворения Набигали-ага, присланного с фронта, в котором он тревожится за судьбу младшего брата: «Мне все снится Қинаятжан,/;Что случилось с ним, не знаю?»
Мое сердце плачет, когда подумаю о том, что мой дядя Набигали тогда во сне почувствовал, что его родной брат погиб в марте 1943 года. А написавший в холодном окопе «Мне все снится Қинаятжан» мой дядя Набигали погиб в ноябре 1943 года.
Для нашего священного шанырака вот это определение «пропал без вести» имело потом немало негативных последствий, отразилось и на нас, родившихся уже после войны.
После установления советской власти потомки богатого кажы были как бельмо в глазу, ведь родной брат моего деда, муллы Жумжумы Бабаназар кажы, хлопотал о возвращении домой Науана хазрета, высланного в Сибирь и обвиненного якобы в действиях против русского царя, а также благодаря распоряжению Cтепного генерал-губернатора вновь открывал закрывшиеся ранее мечети и медресе на кокшетауской земле, написал письмо русскому царю Николаю II о снятии запрета с религиозных обрядов и традиций.
Мой дед Бабаназар кажы побывал на приеме у «белого царя», обратился к нему с просьбой, поехал в поисках Науана хазрета в край, где ездят на собаках, и благополучно привез его домой из Иркутска. Об этом написал, найдя подтверждения, в своем исследовании о Науане хазрете писатель Сарбас Актаев. Подтверждением может служить справка, поступившая 9 ноября 1903 года и зарегистрированная в царской канцелярии Омска при Степном генерал-губернаторе, а сейчас находящаяся у меня. «Ваше высочество! Довожу до вашего сведения и спешу направить вам свидетельства и подтверждения чиновника по особо важным делам при военном губернаторе Акмолинской губернии Яхонтова и ответственного за письма от мусульман и ответы на них генерал-майора Романова о просьбе кыргызов Бабаназара Жаңабатырова и Абуталипа Бакизина и других об открытии закрытых местными администрациями медресе и возвращении домой высланного в Сибирь муллы Таласова», таков текст подписанного исторического документа.
То, что мой дед побывал на приеме у «белого царя» и получил в качестве подарка расшитый чапан и золотые часы, стало причиной включения в «черный список», и в сознании потомков осталось, что ради спасения наша семья в одну ночь снялась с места и бежала в Сибирь.
К недоверию и подозрительности в отношении нашей семьи со стороны советской власти добавилось и то, что четверо взрослых мужчин из одной семьи пропали без вести, и в конце концов привело к тому, что наш дом находился под негласной и неусыпной слежкой. Особенно это усилилось после возникновения подозрений, что мой дядя Нургали, якобы, сдался врагу. По словам моего отца, слежка и наблюдение за нашим домом велись сотрудниками НКВД до самой «хрущевской оттепели». Настрадавшийся из-за этой слежки мой отец в момент, когда я отправлялся служить в ряды Советской армии в 1971 году, отозвал меня в сторону:
– Если будет возможность, постарайся вступить в партию во время службы. Здесь тебе не дадут пройти, – произнес он, и смысл его слов я понял позднее. Из армии я вернулся благодаря совету отца кандидатом в члены КПСС.
– Как мы ни закрывали плотно окна и двери по вечерам, приступив к чаепитию, обмениваясь мнениями и суждениями, все равно назавтра в колхозной конторе все знали, что мы говорили, что ели-пили, – огорченно говорил мой отец.
В 1946 году такая слежка привела к тому, что моя мать Умитжан Уаликызы была осуждена на 10 лет за то, что принесла с колхозного поля ведро мокрой и прелой ржи. Несмотря на то что дома оставался обессилевший от горя после потери четверых сыновей на фронте мой дед, несмотря на то что у нее был полугодовалый ребенок, суд приговорил ее к 10 годам тюрьмы за 10 килограммов ржи.
«Правда на моей стороне,/;Сын Шакирова безрассуден./;Хоть ты и очернил меня,/;Справедливый суд решит мое дело», – эти выраженные матерью на суде надежды не сбылись, не оправдались. Шакиров, о котором идет речь, был тогда следователем милиции.
Моя бедная мать попала по этапу в женскую колонию в Красноярском крае, стала работать там на кирпичном заводе.
«Каждый час кричит гудок,/;Всегда хожу на почту, почта готова./;Там тысячи писем лежат,/;Читаю, но нет на мое имя./;Печалюсь, словно оставшаяся сиротой без матери,/;Брожу одинока, в тяжелых думах./;Даже письма, где я говорю с вами,/;Не могут развеять мою глубокую печаль», – начиная читать эти строки из множества стихотворений, написанных моей матерью в разлуке, я мучаюсь, пытаясь представить перед собой дорогой образ матери, слезы собираются в уголках глаз. А также мне вспоминаются, по-новому ощущаются моим сознанием стихи Набигали-ага, написанные им в гуще боев:
«Дорогая аульная молодежь,/;Главам разных контор/;Шлю привет, прошу, завещаю все вам,/;Вспоминайте, помните наш дом», эти и другие строки Набигали-ага читали и слушали, пряча слезы, аульные женщины, наши матери. Что означали эти слова дорогого моего дяди, так и не вернувшегося в отчий дом: «Вспоминайте, помните наш дом!» Быть может, он чувствовал, что нашу семью будут обвинять и клеймить такими словами, как «враг», «предатель», приспешники власти? Как оказалось, в 30-е годы сам Набигали также испытал тюремные муки, был заключен под стражу.
«Сижу в Кызылжарской тюрьме,/;Да не испытает никто такое», – строки, которые являются подтверждением этого.
Ничем не подтвержденное обвинение в том, что Нургали-ага «сдался в плен врагу», было очень болезненно для нас. Представители старшего поколения хорошо знают, как безжалостно относилась советская система к «предателям Родины», к тем, кто попадал в плен и вернулся, а также считая их близких и детей «чуждым элементом».
В нашем ауле жил Зейнеш Салыкбаев, потерявший ногу на войне. С его сыном Осербаем я проучился в школе все 10 лет. Позже, когда работал корреспондентом газеты, я долго беседовал с аксакалом Зейнешем, написал даже о старом солдате зарисовку. Привожу слова аксакала Зейнеша, сказанные им во время той беседы:
– Неправы те, кто говорит, что твой дядя Нургали сдался в плен немцам. Пустые слова. Мы, шестеро выходцев из одного аула, вместе были в одном окопе в тот день под Сталинградом. Со стороны врага посыпались артиллерийские снаряды, следом нас накрыла вражеская авиация. Шум и грохот бомбежки стихли лишь через полчаса. Когда пришли в себя, стали оглядываться, поняли, что погибли многие. Из шести аульчан из окопа поднялись лишь мы с Нургали. Пехота врага наступала сплошной цепью. Поступил приказ: «Отходить назад». Мы начали отходить, как вдруг Нургали с возгласом «Они остались засыпанные землей, но с открытыми лицами!» бросился в сторону наступавшего противника. Помню, что крикнул ему изо всех сил: «Назад!» После этого я не видел Нургали. Его, бросившегося спасать аульчан, с которыми вместе вырос, скорее всего, поразила или пуля врага, или же пуля, выпущенная с нашей стороны. По-видимому, поэтому начали городить чушь о том, что Нургали сдался врагу. Нет, Нургали не оказался в руках врага.
Образ старого воина, долго потягивающего самокрутку с махоркой и говорящего эти слова, до сих пор стоит перед моими глазами. И вот эта печаль и скорбь от того, что жизни взрослых мужчин нашей семьи унесла жестокая война, мучает мое сердце. Единственный сын своего отца, я порой чувствую себя осиротевшим и одиноким и, ища опору в близких людях, провожу время в думах о своих дядях, не пришедших с фронта.
Иногда сожалею о том, что после них не осталось сыновей, думаю о том, что, если бы они были, как было бы хорошо жить большой дружной семьей, обосновать шанырак. Горюю о том, что тогда не ушел бы в печали в мир иной мой отец, до последнего сохранявший очаги своих братьев. Вот эта горечь, что безжалостная война принесла столько горя одной семье, разрушила ее шанырак, давит на сердце, все глубже погружает тебя в печаль и скорбь.
Чтобы не стерлась память о не вернувшихся с поля боя старших нашей семьи, я попросил на памятнике, установленном на могиле моего отца, высечь имена четверых своих дядей, в соответствии со справкой, полученной из Министерства обороны, указать годы их рождения и годы, когда они пропали без вести. Пока сохраняю, не отдаю никому на разбор простенький дом в ауле, из которого они уходили на фронт, в котором накрывали дастархан. Все может быть, а вдруг вернутся…
Переживая за судьбу своих старших братьев, я начал собирать документы и выяснил, что из нашего небольшого аула Карагаш на фронт отправились 125 мужчин, из которых 68 не вернулись с полей сражений, на них пришли в аул похоронки или же известия о том, что они пропали без вести. Судьба позволила вернуться к родным очагам живыми и невредимыми лишь 45 аульчанам!
Я смог найти фотографии только двоих братьев, не вернувшихся с войны. Набигали (люди звали его Набикен), видимо, снялся перед войной, будучи членом правления колхоза, членом партийной организации и секретарем парторганизации. А Киянаткали снялся перед отправкой на войну, окончив Кокчетавское педагогическое училище и работая учителем в селе Ортак.
Сеил Аушамаулы приходится нам племянником. Младший брат моего деда Жумжумы, сын Рахимы, дочери Аушамана (Тентага). Но поскольку у Тентага не было своих сыновей, он усыновил Сеила. Все, кто знал Сеила, отмечали его крупное телосложение, восхищались его гражданскими и человеческими качествами. Так вот Сеил, вернувшийся с войны невредимым, готовившийся уже жениться, скоропостижно умер из-за раны, полученной на фронте.
Раны, нанесенные той войной, еще не раз дадут о себе знать в этом беспокойном мире. Никогда и ничем не восполнить в моем сердце, в моей жизни боль утраты дорогих мне людей. Возможно, это незаживающая и вечная рана в моей душе, которая навсегда останется как тоска и печаль по моим дорогим старшим братьям.
– Не знаешь, где они похоронены, не можешь прочитать молитву, нет от них и писем, чтобы прочесть и помянуть, – печалился порой мой отец.
В День Победы вместе с отцом испытывали печаль и вздыхали и мы. На нас оказывали влияние душевные переживания отца, трепетно собиравшего документальные свидетельства и ведшего поиски не вернувшихся с фронта старших Мухаметкали и Нургали и младших братьев Набигали и Киянаткали Жумжумановых.
Что любопытно, о гибели братьев не пришло в нашу семью ни одной «похоронки». В то же время, как утверждают старейшины села, конверты с черной вестью о пропавших на войне братьях приходили. Тогдашнее колхозное начальство решило: «Дадим похоронки после окончания войны, а то семья муллы и кажы соберет на поминки весь народ, тем самым помешает работе колхоза». Но, как оказалось, после войны колхозная контора сгорела, а вместе с ней пропали и все документы.
Мой дед Жумжума имел глубокие познания в теологии и обладал многими чудодейственными способностями. Сельчане считали за правило перед отправлением в путь заглянуть в наш дом, отломить кусочек хлеба, получить благословение деда. Так вот, благословенный наш дед о том, что его дети погибли на фронте от пуль, чувствовал во сне.
– Жеребеночек мой, ушел ты от нас, – произносил он и, встав с постели, посвящал погибшему сыну молитву. Незрячей от каждодневных слез и ожидания четверех сыновей с фронта стала бабушка Журсила Шегенкызы, из-за отказавших ног беспомощным стал дед. Обо всем этом мне рассказывала Бикен әже. Она была до войны женой родного брата моего отца Мухаметкали. Следуя обычаю аменгерства, старшие соединили ставшую вдовой Бикен с племянником Габдылхамитом. В те годы часто случалось так, что солдатские вдовы становились женами братьев и других родственников погибших воинов. Бабушка моя Журсила скончалась в конце 1945 года. До последнего дыхания она спрашивала о своем младшем сыне Кинаяте (Қинаятқали).
– Пришел, пришел ли Қинаятжан? Пойдите, посмотрите, похоже, что он вернулся! Пришел? – с такими словами покинула этот мир пожилая женщина.
Никаких документов, касающихся моих дядей, листая пыльные папки, я не нашел в архиве Красноармейского районного военкомата бывшей Кокчетавской области (сейчас Тайыншинский район Северо-Казахстанской области).
– Они живы, они вернутся. Вдруг они вернутся, когда я умру, тогда, может быть, вы и не узнаете их?! – тяжело вздыхая, до последнего дня говорил нам отец, подробно описывая внешность старших и младших братьев, рассказывая, кто из нас как и чем похож на них. Считая своих братьев живыми, он каждый год от имени четверых вносил пожертвования. Сегодня, вспоминая это, понимаю, что отец действительно беспокоился, что мы не узнаем их, если вдруг они вернутся в его отсутствие!
Поскольку у нас не было никаких конкретных сведений о братьях отца, мы вынуждены были послать запрос в Центральный архив Министерства обороны тогдашнего Советского Союза. Из полученного 21 апреля 1983 года ответа Центрального архива мы узнали, что военнообязанный 1904 года рождения Муқаметқали Жумжумаулы пропал без вести в июле 1942 года, 1906 года рождения Нұрғали – в октябре 1942 года, 1916 года рождения Нәбiғали – в ноябре 1943 года, а Кинаяткали, 1919 года рождения, в марте 1943 года.
Такова была судьба четверых братьев моего отца, четверых моих дядей, четверых человек из одной семьи. О полученном из Министерства обороны печальном известии я не смог сказать отцу. Он так и ушел из этого мира, не ведая об этом. Не смог я разрушить последнюю сладкую надежду отца, постоянно говорившего нам: «Они живы, они вернутся». Подумал, что он и так испытал в жизни невзгод, к чему ему еще одна печаль.
Приведу несколько строк из стихотворения Набигали-ага, присланного с фронта, в котором он тревожится за судьбу младшего брата: «Мне все снится Қинаятжан,/;Что случилось с ним, не знаю?»
Мое сердце плачет, когда подумаю о том, что мой дядя Набигали тогда во сне почувствовал, что его родной брат погиб в марте 1943 года. А написавший в холодном окопе «Мне все снится Қинаятжан» мой дядя Набигали погиб в ноябре 1943 года.
Для нашего священного шанырака вот это определение «пропал без вести» имело потом немало негативных последствий, отразилось и на нас, родившихся уже после войны.
После установления советской власти потомки богатого кажы были как бельмо в глазу, ведь родной брат моего деда, муллы Жумжумы Бабаназар кажы, хлопотал о возвращении домой Науана хазрета, высланного в Сибирь и обвиненного якобы в действиях против русского царя, а также благодаря распоряжению Cтепного генерал-губернатора вновь открывал закрывшиеся ранее мечети и медресе на кокшетауской земле, написал письмо русскому царю Николаю II о снятии запрета с религиозных обрядов и традиций.
Мой дед Бабаназар кажы побывал на приеме у «белого царя», обратился к нему с просьбой, поехал в поисках Науана хазрета в край, где ездят на собаках, и благополучно привез его домой из Иркутска. Об этом написал, найдя подтверждения, в своем исследовании о Науане хазрете писатель Сарбас Актаев. Подтверждением может служить справка, поступившая 9 ноября 1903 года и зарегистрированная в царской канцелярии Омска при Степном генерал-губернаторе, а сейчас находящаяся у меня. «Ваше высочество! Довожу до вашего сведения и спешу направить вам свидетельства и подтверждения чиновника по особо важным делам при военном губернаторе Акмолинской губернии Яхонтова и ответственного за письма от мусульман и ответы на них генерал-майора Романова о просьбе кыргызов Бабаназара Жаңабатырова и Абуталипа Бакизина и других об открытии закрытых местными администрациями медресе и возвращении домой высланного в Сибирь муллы Таласова», таков текст подписанного исторического документа.
То, что мой дед побывал на приеме у «белого царя» и получил в качестве подарка расшитый чапан и золотые часы, стало причиной включения в «черный список», и в сознании потомков осталось, что ради спасения наша семья в одну ночь снялась с места и бежала в Сибирь.
К недоверию и подозрительности в отношении нашей семьи со стороны советской власти добавилось и то, что четверо взрослых мужчин из одной семьи пропали без вести, и в конце концов привело к тому, что наш дом находился под негласной и неусыпной слежкой. Особенно это усилилось после возникновения подозрений, что мой дядя Нургали, якобы, сдался врагу. По словам моего отца, слежка и наблюдение за нашим домом велись сотрудниками НКВД до самой «хрущевской оттепели». Настрадавшийся из-за этой слежки мой отец в момент, когда я отправлялся служить в ряды Советской армии в 1971 году, отозвал меня в сторону:
– Если будет возможность, постарайся вступить в партию во время службы. Здесь тебе не дадут пройти, – произнес он, и смысл его слов я понял позднее. Из армии я вернулся благодаря совету отца кандидатом в члены КПСС.
– Как мы ни закрывали плотно окна и двери по вечерам, приступив к чаепитию, обмениваясь мнениями и суждениями, все равно назавтра в колхозной конторе все знали, что мы говорили, что ели-пили, – огорченно говорил мой отец.
В 1946 году такая слежка привела к тому, что моя мать Умитжан Уаликызы была осуждена на 10 лет за то, что принесла с колхозного поля ведро мокрой и прелой ржи. Несмотря на то что дома оставался обессилевший от горя после потери четверых сыновей на фронте мой дед, несмотря на то что у нее был полугодовалый ребенок, суд приговорил ее к 10 годам тюрьмы за 10 килограммов ржи.
«Правда на моей стороне,/;Сын Шакирова безрассуден./;Хоть ты и очернил меня,/;Справедливый суд решит мое дело», – эти выраженные матерью на суде надежды не сбылись, не оправдались. Шакиров, о котором идет речь, был тогда следователем милиции.
Моя бедная мать попала по этапу в женскую колонию в Красноярском крае, стала работать там на кирпичном заводе.
«Каждый час кричит гудок,/;Всегда хожу на почту, почта готова./;Там тысячи писем лежат,/;Читаю, но нет на мое имя./;Печалюсь, словно оставшаяся сиротой без матери,/;Брожу одинока, в тяжелых думах./;Даже письма, где я говорю с вами,/;Не могут развеять мою глубокую печаль», – начиная читать эти строки из множества стихотворений, написанных моей матерью в разлуке, я мучаюсь, пытаясь представить перед собой дорогой образ матери, слезы собираются в уголках глаз. А также мне вспоминаются, по-новому ощущаются моим сознанием стихи Набигали-ага, написанные им в гуще боев:
«Дорогая аульная молодежь,/;Главам разных контор/;Шлю привет, прошу, завещаю все вам,/;Вспоминайте, помните наш дом», эти и другие строки Набигали-ага читали и слушали, пряча слезы, аульные женщины, наши матери. Что означали эти слова дорогого моего дяди, так и не вернувшегося в отчий дом: «Вспоминайте, помните наш дом!» Быть может, он чувствовал, что нашу семью будут обвинять и клеймить такими словами, как «враг», «предатель», приспешники власти? Как оказалось, в 30-е годы сам Набигали также испытал тюремные муки, был заключен под стражу.
«Сижу в Кызылжарской тюрьме,/;Да не испытает никто такое», – строки, которые являются подтверждением этого.
Ничем не подтвержденное обвинение в том, что Нургали-ага «сдался в плен врагу», было очень болезненно для нас. Представители старшего поколения хорошо знают, как безжалостно относилась советская система к «предателям Родины», к тем, кто попадал в плен и вернулся, а также считая их близких и детей «чуждым элементом».
В нашем ауле жил Зейнеш Салыкбаев, потерявший ногу на войне. С его сыном Осербаем я проучился в школе все 10 лет. Позже, когда работал корреспондентом газеты, я долго беседовал с аксакалом Зейнешем, написал даже о старом солдате зарисовку. Привожу слова аксакала Зейнеша, сказанные им во время той беседы:
– Неправы те, кто говорит, что твой дядя Нургали сдался в плен немцам. Пустые слова. Мы, шестеро выходцев из одного аула, вместе были в одном окопе в тот день под Сталинградом. Со стороны врага посыпались артиллерийские снаряды, следом нас накрыла вражеская авиация. Шум и грохот бомбежки стихли лишь через полчаса. Когда пришли в себя, стали оглядываться, поняли, что погибли многие. Из шести аульчан из окопа поднялись лишь мы с Нургали. Пехота врага наступала сплошной цепью. Поступил приказ: «Отходить назад». Мы начали отходить, как вдруг Нургали с возгласом «Они остались засыпанные землей, но с открытыми лицами!» бросился в сторону наступавшего противника. Помню, что крикнул ему изо всех сил: «Назад!» После этого я не видел Нургали. Его, бросившегося спасать аульчан, с которыми вместе вырос, скорее всего, поразила или пуля врага, или же пуля, выпущенная с нашей стороны. По-видимому, поэтому начали городить чушь о том, что Нургали сдался врагу. Нет, Нургали не оказался в руках врага.
Образ старого воина, долго потягивающего самокрутку с махоркой и говорящего эти слова, до сих пор стоит перед моими глазами. И вот эта печаль и скорбь от того, что жизни взрослых мужчин нашей семьи унесла жестокая война, мучает мое сердце. Единственный сын своего отца, я порой чувствую себя осиротевшим и одиноким и, ища опору в близких людях, провожу время в думах о своих дядях, не пришедших с фронта.
Иногда сожалею о том, что после них не осталось сыновей, думаю о том, что, если бы они были, как было бы хорошо жить большой дружной семьей, обосновать шанырак. Горюю о том, что тогда не ушел бы в печали в мир иной мой отец, до последнего сохранявший очаги своих братьев. Вот эта горечь, что безжалостная война принесла столько горя одной семье, разрушила ее шанырак, давит на сердце, все глубже погружает тебя в печаль и скорбь.
Чтобы не стерлась память о не вернувшихся с поля боя старших нашей семьи, я попросил на памятнике, установленном на могиле моего отца, высечь имена четверых своих дядей, в соответствии со справкой, полученной из Министерства обороны, указать годы их рождения и годы, когда они пропали без вести. Пока сохраняю, не отдаю никому на разбор простенький дом в ауле, из которого они уходили на фронт, в котором накрывали дастархан. Все может быть, а вдруг вернутся…
Переживая за судьбу своих старших братьев, я начал собирать документы и выяснил, что из нашего небольшого аула Карагаш на фронт отправились 125 мужчин, из которых 68 не вернулись с полей сражений, на них пришли в аул похоронки или же известия о том, что они пропали без вести. Судьба позволила вернуться к родным очагам живыми и невредимыми лишь 45 аульчанам!
Я смог найти фотографии только двоих братьев, не вернувшихся с войны. Набигали (люди звали его Набикен), видимо, снялся перед войной, будучи членом правления колхоза, членом партийной организации и секретарем парторганизации. А Киянаткали снялся перед отправкой на войну, окончив Кокчетавское педагогическое училище и работая учителем в селе Ортак.
Сеил Аушамаулы приходится нам племянником. Младший брат моего деда Жумжумы, сын Рахимы, дочери Аушамана (Тентага). Но поскольку у Тентага не было своих сыновей, он усыновил Сеила. Все, кто знал Сеила, отмечали его крупное телосложение, восхищались его гражданскими и человеческими качествами. Так вот Сеил, вернувшийся с войны невредимым, готовившийся уже жениться, скоропостижно умер из-за раны, полученной на фронте.
Раны, нанесенные той войной, еще не раз дадут о себе знать в этом беспокойном мире. Никогда и ничем не восполнить в моем сердце, в моей жизни боль утраты дорогих мне людей. Возможно, это незаживающая и вечная рана в моей душе, которая навсегда останется как тоска и печаль по моим дорогим старшим братьям.
