Белый свидетель сложной судьбы

Смысл белоснежного кимешека прабабушки мы, правнуки, осознали значительно поз­же: был он белым-белым, без единой вышивки, потому что она потеряла в лихую годину мужа и сыновей. А вдовы ничем не украшают кимешеки.

Черной тучей репрессии поглотили ее мужчин, украли 17 лет жизни, забросив в лагерь в далекой и холодной стороне. Чудом выжившая дочь, к которой она вернулась и с которой она жила, – как капля меда от высших сил в ее горькой судьбе, полной потерь.

Мы, конечно, втайне примеряли ее кимешеки. Нам казалось забавным залезть в это огромное полотно, высунуть лицо из дырки и бегать по дому, волоча за собой по полу шлейф. Как-то раз, заигравшись, не заметили, как прабабушка зашла домой. Увидев одну из нас в кимешеке, она побледнела. Не рассердилась, а испугалась как будто.

Быстро сняв кимешек с непослушной головки, она посадила всех нас и начала делать аластау – очищение огнем. А потом заставила повторить слова из молитвы и строго наказала никогда больше не надевать ее одежду, ее платки, ее кимешеки. Все это тогда казалось непонятным, но думать об этом в детстве было некогда – на улице ждали другие игры.

Одежда и головной убор хранят в себе энергетику человека, поэтому у казахов есть обычай: у женщины, счастливой в замужестве и многодетной мамы, просят в дар платок или камзол, личную вещь. А когда человек прожил долгую и достойную жизнь, ушел в иной мир в почтенном возрасте, в окружении потомков, его одежду, что раздают близкие, разбирают быстро, веря, что вместе с ней достанется и частичка везучей судьбы.

Прабабушку мы называли «дәу апа». На самом деле она была невысокого роста, сумела сохранить стройность до самого конца, а прожила она 102 года. По статусу она была старше бабушки, которую мы называли «апа». Так вот, дәу апа тогда, застав нас в своих кимешеках, испугалась, потому что никому не желала повторения своей судьбы. И оттого стирала вещи сама, запрещала носить и даже трогать ее одежду. Пережив ужасы лагеря, она навсегда осталась пленницей страха перед всеобъемлющей и беспощадной системой без души, без сердца, без жалости.

Я помню ее активной, хлопочущей по хозяйству без устали, встающей затемно и тихо при свете керосиновой лампы читающей намаз. Она не любила лампы настольные, не разрешала их ставить у себя в комнате. Помню ее спину, осанку, которой может позавидовать любая из нас, нынешних.

Помню ее лицо в неизменном кимешеке цвета облака – белом и безмолвном свидетеле ее судьбы. И понимаю, с каким же достоинством она несла свою долю – без ропота, до конца! Хлебнув горя сполна, она сумела не озлобиться, не растерять на поворотах жизни доброту души и сохранить свет в сердце. А ведь это так сложно!

По степени родства она была моей прабабушкой, родной бабушкой моего отца. По ценности уроков жизни, которые она давала каждый день, просто живя рядом, – это настоящий Учитель.