Фашизм – это смерть
Магруп ИСАБЕКОВ
Граница
Зеленый городок Кретинг, расположенный на германо-литовской границе, жил в майские дни 1941 года обычной мирной жизнью. Вдоль островерхих домов в готическом стиле шелестели листвой тополя, березы, сверкали чистенькие витрины магазинов, и все это было пронизано ярким весенним солнцем.
Я нес караульную службу в штабе погранотряда. Не могу похвалиться тем разнообразием, каким заполняются сутки пограничников на заставах. Ведь караульная служба монотонна…
Но в июне на границе наступили тревожные дни. Все было направлено на усиление охраны наших рубежей, предупреждение внезапного вражеского вторжения. Серьезная озабоченность чувствовалась не только у офицеров, но и в глазах и на лицах солдат. Люди из разных служб формировались в отдельные группы для усиления пограничных застав. Я попал в ударную группу. Ее задачей было постоянное наблюдение за пограничной полосой, чтобы ни один куст на границе не оставался без нашего внимания. Расположились мы в лесу у самой границы – между отрядом и четвертой заставой. Жили по-походному – в палатках.
Командиром нашей группы был назначен старший политрук Сидоренко, старшиной – сержант Александр Вахрушев. Родом он был с Кавказа. Среднего роста, сухопарый. Вахрушев любил повторять одну фразу:
– Солдаты не судят историю. Солдаты делают историю. Выше головы! Скоро в Берлине будем кофе пить.
…Вечером 21 июня 1941 года мы выходили в наряд на границу вместе с сержантом Устименко. Все прошло тихо и спокойно. И было около трех часов ночи, когда мы вернулись в расположение нашей группы.
Поставив винтовки в козла, сняв сапоги и ремень, расстегнув пуговицы на гимнастерке, я лег в постель. Только положил голову на подушку, как тут же стал погружаться в глубокий сон. Через какое-то время сквозь дрему я услышал разряд молнии. Казалось, что небо раскололось.
"Сейчас пойдет ливень", – подумал я, засыпая. Я представил, как вот-вот хлынут струи дождя, и мелкая частая дробь дождевых капель будет бить в стены палаток. В такие минуты хорошо спится. Не успел войти в это блаженное состояние, как услышал громовой, прерывающийся голос Вахрушева:
– В ружье! Война!
Через несколько мгновений мы, как обожженные этой командой, уже в полной боевой готовности выскочили из палаток. Стояла кромешная тьма, такая, что нельзя было разглядеть впереди стоящего товарища.
На западной стороне вспыхивали зарницы, которые я несколько минут назад принял за вспышки молний. А над нашими головами летели снаряды дальнобойных орудий. Этим смертоносным летающим нарушителям границы уже не скажешь: "Стой! Кто идет? Пароль?". Немцы обстреливали Кретинг. Это была не гроза с ливнем, это была ВОЙНА…
Шауляй
9 июля 1941 года меня и красноармейца Савосько трое немецких солдат пинками втолкнули в тюремные ворота литовского города Шауляй. Тюремная площадка была набита пленными. Не успели мы осмотреться, как нас окружили и стали расспрашивать о положении на фронте.
Последний раз на фронте мы были девять дней назад на реке Мили. После боя из 80 человек осталось 29, из командиров – один лейтенант Колесов. Патроны были израсходованы до последнего. После трехдневного скитания лейтенант приказал разбиться на группы по два – три человека и самостоятельно продвигаться на Ригу. По его приказу мы разобрали винтовки на мелкие части и разбросали в лесу, документы закопали.
Двигаясь все время лесом, мы добрались до бывшей литовско-латвийской границы – города Жаагара. В тех местах лес был оцеплен. Здесь-то мы и наткнулись на группу немецких автоматчиков, которые и доставили нас в тюрьму.
Одна картина, которую мы наблюдали на тюремной площадке, потрясла нас до глубины души. Немецкий солдат ходил с мешком сухарей и горстями бросал их вверх, а голодные пленные кидались ловить их на лету. Следовавший за солдатом немецкий офицер все это фотографировал.
Первым из знакомых, кто нам встретился во дворе тюрьмы, был старший политрук Крамаренко. Хотя мы и не были в полном обмундировании, все же не забыли соблюсти армейскую субординацию. Став по команде "Смирно", отдали воинскую честь. Крамаренко жестом дал знать, что этого больше делать не следует. Позже мы встретили красноармейца Федченко, которого в первый час войны мы с младшим сержантом Устименко раненого вели с границы до заставы.
…Перед каждым построением немецкий офицер приказывал выйти из строя евреям. Смирившись с судьбой, они нехотя выходили из строя. Их куда-то уводили, и они больше не возвращались. Если случалось, что никто не отзывался, то офицеры проходили по шеренгам, пристально вглядываясь каждому пленному в лицо, и уводили тех, кто был похож на еврея.
Утренний подъем в камерах начинался с избиения пленных дубиной и плетью. Нас водили работать на аэродром. Перед тем как выводить из тюрьмы, между внутренними и наружными воротами выстраивались две шеренги немецких солдат. В руках у каждого из них была резиновая дубина или плеть. Между воротами было метров пятнадцать. Это расстояние мы называли потом "мертвым полем". Каждый из нас думал, как бы живым пробежать эти пятнадцать метров. За воротами тюрьмы нас выстраивали в колонну и вели на аэродром, где нас ожидало новое испытание – "адский пролет" – так прозвали пленные участок перед аэродромом. В ста метрах от посадочной площадки аэродрома стояла деревянная будка, где хранились инструменты – кайла и лопаты. В 30–40 метрах от будки колонну военнопленных останавливали. Солдаты с дубинами снова выстраивались в две шеренги, между которыми мы должны были пробегать к будке, чтобы как можно быстрее схватить первый попавшийся инструмент и выйти из "адского пролета". Каждый лишний шаг приближал к смерти. Кайла и лопаты лежали в беспорядке, их бросали туда также под крики "Лоус-лоус!". Инструменты переплетались, пленные задерживались, пытаясь разобраться в этом хаосе. Их избивали до полусмерти, затем добивали пулей.
Работали мы по планировке и расширению аэродрома. На площадь, по кольцу оцепленную солдатами, одновременно выгоняли несколько тысяч пленных, так что на каждый квадратный метр приходилось по несколько человек. Лица у многих были в отеках и синяках, исполосованные плетью; некоторые еле держались на ногах. Чтобы усилить наш страх, немцы устраивали жестокие зрелища. Двое часовых, смеясь, о чем-то договаривались, затем, бросив жребий, подзывали к себе одного из тех, кто еле держался на ногах. Несчастного пленника ставили к дереву и, отойдя метров на двадцать, смеялись, брали на прицел. Выстрел – и вот очередная жертва падала. Подозвав еще пятерых пленных, часовые заставляли здесь же рыть могилу и закапывать труп.
В конце сентября нас привезли в Шауляй. 30 октября 1941 года после обеда нас выстроили на площади. С правого фланга отсчитали партию военнопленных и скомандовали им выйти за тюремные ворота. В их числе был и я. За воротами нас ожидали местные граждане: они приехали за работниками.
Моим хозяином стал Дорошка Ионас – мужчина лет сорока. Он был неразговорчив, давая задание, он не смотрел в глаза.
Когда отмечались местные праздники, и хмель ударял в голову, каждый старался высказать мнение о ходе войны. Одни восхваляли "вокичей" (так называли немцев), другие – Сметона (бывшего главу правительства буржуазной Литвы), третьи – молча осушали бокалы пива. Они были безземельными крестьянами, которые при установлении советской власти в Литве получили землю, а при оккупации их труд использовали наряду с нашим.
Но наступила зима 1942 года. Пошли разные слухи о положении на фронте. Литовцы, прежде восхвалявшие "вокичей" как освободителей, заговорили по-другому, когда ввели налоги на свинину, масло, яйца, когда начался массовый сбор шуб, вязанных носков и рукавиц. Они стали задумываться над ценой такого "освобождения". К весне они были охвачены еще большим страхом, когда узнали об отправлении литовской молодежи и безземельных крестьян на работу в Саксонию.
С каждым днем чувствовалось, что война носит затяжной характер. Судя по тому, что фашисты начали отбирать у людей последнее, можно было заключить, что их планы молниеносного порабощения проваливаются. Мобилизация литовских граждан на работу в Германию говорила об истощении их людских резервов.
В мае 1942 года нас собрали в объединенном лагере Шауляй и через неделю отправили в Германию.
Саксония
Недаром литовцы произносили название этой области Германии со страхом. Ведь она являлась кузницей войны. Здесь на военных полигонах испытывались новые виды оружия, здесь муштровали новобранцев, здесь все было пронизано духом войны.
Лагерь, в который нас привезли, был трудовой биржей. Это был объединенный лагерь, откуда шло распределение по рабочим командам. Здесь были военнопленные всех стран, с которыми Германия вела войну. Лагерь был разделен внутри колючей проволокой: пленных каждой страны размещали отдельно. Меня удивило то, что среди английских военнопленных не было ни одного англичанина, возможно, они содержались отдельно, но среди той группы, которая находилась в лагере, английские военнопленные были представлены индусами. Все, как на подбор, – рослые, сильные. Они были выходцами из мусульманской части Индии.
Три месяца спустя из нас начали формировать рабочие команды. Я не имел никакой профессии, но так как – у кого какая профессия – спрашивали у самих пленных, я назвал самую безобидную профессию – сапожника, хотя никогда в руках не держал шила.
Через две недели в составе группы из 43 человек уже попал в рабочую команду в город Баутцен.
"ЛЕДЕРВАРЕН ФАБРИК – ЛЕЙНЕР". Так называлась фирма в Баутцене, куда нас определили на работу. В переводе на русский язык это означало: "Шорная фабрика, принадлежащая поколению Лейнеров". Мы разместились в одной половине деревянного барака, огороженного колючей проволокой. Фирма располагалась через улицу. В другой половине барака жили часовые. В общей части, расположенной между комнатами, стояла железная печка. После отбоя часовой загонял нас в нашу половину, пересчитывал, затем снаружи запирал на замок. На окнах стояли решетки из двадцатимиллиметровых железных прутьев.
Шло время. Однажды из госпиталя для военнопленных в Лейпциге привезли пленного Мещерякова. Оттуда он привез листовку:
"Товарищи военнопленные, недалек день победы, мифу о непобедимости Германии приходит конец. Пришло время сплочения наших рядов. Снижайте производительность труда, организуйте саботаж, изучайте дома офицеров, склады оружия и военные объекты. Будьте начеку. Штаб 3-го фронта". Мы воспряли духом: из этого обращения мы поняли одно, что есть организация, которая будет руководить нами, что мы не одни.
Так я впервые оказался в группе, которая решилась бежать. Мы считали, что звезды обязательно покажут нам дорогу на восток.
Первый побег закончился в объединенном лагере военнопленных в Герлице. Второй – в лагере у города Шпроттау. А третий – опять в Герлице, только уже в тюрьме. Оттуда 30 сентября 44-го нас, тридцать человек, отправили в концлагерь Гросс-Розен.
Гросс-Розен
Гросс-Розен – небольшой станционный городок, в пяти километрах от которого находился лагерь для военнопленных. Когда перед нами открылись ворота этого адского концлагеря Гросс-Розен, заиграл духовой оркестр. Нас строем привели в блок №1. Нашу группу поставили и повернули лицом к бараку. В приоткрытые двери можно было увидеть, что было внутри. В правом отделении барака – общий длинный зал, внутри ничего, кроме голых стен и пола. В левой части мы разглядели висящие на стене розги разной длины и толщины, похожие на плетенную камчу без ручки. В этом блоке уже было семьдесят "новичков", с нашей группой стало сто. Оттуда вышел мужчина лет тридцати с глазами, налитыми кровью, с закатанными до локтей рукавами; в отличие от остальных он носил чуб. Приблизившись к нам, дал команду "Построиться по ранжиру! Смирно!" и стал пристально осматривать каждого.
Жертва скоро нашлась: пленный, ростом метра полтора, не больше, в застегнутой наглухо полосатой куртке и бескозырке, надетой на бок. Палач начал монотонно избивать выбранную жертву. Несчастный пленник скоро упал. Его мучитель продолжал топтать истерзанное тело, пока жертва не перестала дышать.
Оттащив труп за ноги в большой зал барака, эсэсовец начал нас муштровать. Когда строй был распущен, пришли несколько человек из старых заключенных с бритвами и начали выбривать на наших головах полосы со лба до затылка. Тем временем один заключенный подъехал на пароконке, погрузил труп и увез. Кто-то спросил у старожилов, куда увезли труп, они только отмахнулись:
– Поживешь – узнаешь!
Скоро мы узнали, что озверевшего эсэсовца звали Фогель. Он был капо СС-команды. В концлагере создавалась еще штрафная группа, большинство которой составляли немецкие политические заключенные. Внешним отличием этой группы были красные пересекающиеся полоски на куртках. На голове выбривался крест. Люди становились рабами, как тысячи лет назад. Эта группа находилась во власти "зверя" – Фогеля.
Возможность бежать отсюда исключалась. Внешнее ограждение представляло собой инженерное сооружение. Внутри шла ограда из колючей проволоки, затем в трех метрах от нее пролегала сетка из колючей проволоки, державшаяся на металлических штырях, расположенных в шахматном порядке. За этой сеткой еще была спираль из колючей проволоки, высотой около метра. За спиралью – наружное ограждение из колючей проволоки. В центре внешней ограды шли два ряда оголенных проводов, через которые с наступлением темноты пускали электрический ток, так что внешняя ограда полностью оказывалась под током.
(Окончание в следующем пятничном номере)
СПРАВКА "КП"
Исабеков Магруп Балтабаевич родился 1 июля 1919 года в Караганде. В 1939 году был призван в ряды Советской армии. 21 июня 1941 года "встретил" Великую Отечественную войну одним из первых, охраняя государственную границу у городка Кретинг, расположенного на советско-германской границе.
Спустя некоторое время был взят в плен. За четыре года побывал в нескольких концлагерях. После страшных испытаний и лишений был освобожден весной 1945 года. Долгожданную победу встретил в Берлине, став свидетелем и участником поднятия флага Победы над Рейхстагом.
После окончания войны он вернулся в родную Караганду, и в 1947 году поступил в Казахский горно-металлургический институт в Алма-Ате, который окончил с отличием в 1952 году. В том же году начал трудовую деятельность на шахте № 105 "Ленинуголь" горным мастером, затем переведен начальником участка. 15 августа 1953 года назначен заместителем главного инженера.
В 1954 году Магруп Балтабаевич направлен в трест "Сараньуголь" начальником участка. В 58-м назначен главным инженером шахты №101, а в 62-м – директором шахты №105. С 1965 по 1973 год работает директором шахты "Сокурская". В 1973 году назначен начальником Саранского филиала учебно-курсового комбината "Карагандауголь", которым руководил до ухода из жизни в 1992 году.
Магруп Исабеков отмечен правительственными и ведомственными наградами.
Воспитал шестерых детей.
Зеленый городок Кретинг, расположенный на германо-литовской границе, жил в майские дни 1941 года обычной мирной жизнью. Вдоль островерхих домов в готическом стиле шелестели листвой тополя, березы, сверкали чистенькие витрины магазинов, и все это было пронизано ярким весенним солнцем.
Я нес караульную службу в штабе погранотряда. Не могу похвалиться тем разнообразием, каким заполняются сутки пограничников на заставах. Ведь караульная служба монотонна…
Но в июне на границе наступили тревожные дни. Все было направлено на усиление охраны наших рубежей, предупреждение внезапного вражеского вторжения. Серьезная озабоченность чувствовалась не только у офицеров, но и в глазах и на лицах солдат. Люди из разных служб формировались в отдельные группы для усиления пограничных застав. Я попал в ударную группу. Ее задачей было постоянное наблюдение за пограничной полосой, чтобы ни один куст на границе не оставался без нашего внимания. Расположились мы в лесу у самой границы – между отрядом и четвертой заставой. Жили по-походному – в палатках.
Командиром нашей группы был назначен старший политрук Сидоренко, старшиной – сержант Александр Вахрушев. Родом он был с Кавказа. Среднего роста, сухопарый. Вахрушев любил повторять одну фразу:
– Солдаты не судят историю. Солдаты делают историю. Выше головы! Скоро в Берлине будем кофе пить.
…Вечером 21 июня 1941 года мы выходили в наряд на границу вместе с сержантом Устименко. Все прошло тихо и спокойно. И было около трех часов ночи, когда мы вернулись в расположение нашей группы.
Поставив винтовки в козла, сняв сапоги и ремень, расстегнув пуговицы на гимнастерке, я лег в постель. Только положил голову на подушку, как тут же стал погружаться в глубокий сон. Через какое-то время сквозь дрему я услышал разряд молнии. Казалось, что небо раскололось.
"Сейчас пойдет ливень", – подумал я, засыпая. Я представил, как вот-вот хлынут струи дождя, и мелкая частая дробь дождевых капель будет бить в стены палаток. В такие минуты хорошо спится. Не успел войти в это блаженное состояние, как услышал громовой, прерывающийся голос Вахрушева:
– В ружье! Война!
Через несколько мгновений мы, как обожженные этой командой, уже в полной боевой готовности выскочили из палаток. Стояла кромешная тьма, такая, что нельзя было разглядеть впереди стоящего товарища.
На западной стороне вспыхивали зарницы, которые я несколько минут назад принял за вспышки молний. А над нашими головами летели снаряды дальнобойных орудий. Этим смертоносным летающим нарушителям границы уже не скажешь: "Стой! Кто идет? Пароль?". Немцы обстреливали Кретинг. Это была не гроза с ливнем, это была ВОЙНА…
Шауляй
9 июля 1941 года меня и красноармейца Савосько трое немецких солдат пинками втолкнули в тюремные ворота литовского города Шауляй. Тюремная площадка была набита пленными. Не успели мы осмотреться, как нас окружили и стали расспрашивать о положении на фронте.
Последний раз на фронте мы были девять дней назад на реке Мили. После боя из 80 человек осталось 29, из командиров – один лейтенант Колесов. Патроны были израсходованы до последнего. После трехдневного скитания лейтенант приказал разбиться на группы по два – три человека и самостоятельно продвигаться на Ригу. По его приказу мы разобрали винтовки на мелкие части и разбросали в лесу, документы закопали.
Двигаясь все время лесом, мы добрались до бывшей литовско-латвийской границы – города Жаагара. В тех местах лес был оцеплен. Здесь-то мы и наткнулись на группу немецких автоматчиков, которые и доставили нас в тюрьму.
Одна картина, которую мы наблюдали на тюремной площадке, потрясла нас до глубины души. Немецкий солдат ходил с мешком сухарей и горстями бросал их вверх, а голодные пленные кидались ловить их на лету. Следовавший за солдатом немецкий офицер все это фотографировал.
Первым из знакомых, кто нам встретился во дворе тюрьмы, был старший политрук Крамаренко. Хотя мы и не были в полном обмундировании, все же не забыли соблюсти армейскую субординацию. Став по команде "Смирно", отдали воинскую честь. Крамаренко жестом дал знать, что этого больше делать не следует. Позже мы встретили красноармейца Федченко, которого в первый час войны мы с младшим сержантом Устименко раненого вели с границы до заставы.
…Перед каждым построением немецкий офицер приказывал выйти из строя евреям. Смирившись с судьбой, они нехотя выходили из строя. Их куда-то уводили, и они больше не возвращались. Если случалось, что никто не отзывался, то офицеры проходили по шеренгам, пристально вглядываясь каждому пленному в лицо, и уводили тех, кто был похож на еврея.
Утренний подъем в камерах начинался с избиения пленных дубиной и плетью. Нас водили работать на аэродром. Перед тем как выводить из тюрьмы, между внутренними и наружными воротами выстраивались две шеренги немецких солдат. В руках у каждого из них была резиновая дубина или плеть. Между воротами было метров пятнадцать. Это расстояние мы называли потом "мертвым полем". Каждый из нас думал, как бы живым пробежать эти пятнадцать метров. За воротами тюрьмы нас выстраивали в колонну и вели на аэродром, где нас ожидало новое испытание – "адский пролет" – так прозвали пленные участок перед аэродромом. В ста метрах от посадочной площадки аэродрома стояла деревянная будка, где хранились инструменты – кайла и лопаты. В 30–40 метрах от будки колонну военнопленных останавливали. Солдаты с дубинами снова выстраивались в две шеренги, между которыми мы должны были пробегать к будке, чтобы как можно быстрее схватить первый попавшийся инструмент и выйти из "адского пролета". Каждый лишний шаг приближал к смерти. Кайла и лопаты лежали в беспорядке, их бросали туда также под крики "Лоус-лоус!". Инструменты переплетались, пленные задерживались, пытаясь разобраться в этом хаосе. Их избивали до полусмерти, затем добивали пулей.
Работали мы по планировке и расширению аэродрома. На площадь, по кольцу оцепленную солдатами, одновременно выгоняли несколько тысяч пленных, так что на каждый квадратный метр приходилось по несколько человек. Лица у многих были в отеках и синяках, исполосованные плетью; некоторые еле держались на ногах. Чтобы усилить наш страх, немцы устраивали жестокие зрелища. Двое часовых, смеясь, о чем-то договаривались, затем, бросив жребий, подзывали к себе одного из тех, кто еле держался на ногах. Несчастного пленника ставили к дереву и, отойдя метров на двадцать, смеялись, брали на прицел. Выстрел – и вот очередная жертва падала. Подозвав еще пятерых пленных, часовые заставляли здесь же рыть могилу и закапывать труп.
В конце сентября нас привезли в Шауляй. 30 октября 1941 года после обеда нас выстроили на площади. С правого фланга отсчитали партию военнопленных и скомандовали им выйти за тюремные ворота. В их числе был и я. За воротами нас ожидали местные граждане: они приехали за работниками.
Моим хозяином стал Дорошка Ионас – мужчина лет сорока. Он был неразговорчив, давая задание, он не смотрел в глаза.
Когда отмечались местные праздники, и хмель ударял в голову, каждый старался высказать мнение о ходе войны. Одни восхваляли "вокичей" (так называли немцев), другие – Сметона (бывшего главу правительства буржуазной Литвы), третьи – молча осушали бокалы пива. Они были безземельными крестьянами, которые при установлении советской власти в Литве получили землю, а при оккупации их труд использовали наряду с нашим.
Но наступила зима 1942 года. Пошли разные слухи о положении на фронте. Литовцы, прежде восхвалявшие "вокичей" как освободителей, заговорили по-другому, когда ввели налоги на свинину, масло, яйца, когда начался массовый сбор шуб, вязанных носков и рукавиц. Они стали задумываться над ценой такого "освобождения". К весне они были охвачены еще большим страхом, когда узнали об отправлении литовской молодежи и безземельных крестьян на работу в Саксонию.
С каждым днем чувствовалось, что война носит затяжной характер. Судя по тому, что фашисты начали отбирать у людей последнее, можно было заключить, что их планы молниеносного порабощения проваливаются. Мобилизация литовских граждан на работу в Германию говорила об истощении их людских резервов.
В мае 1942 года нас собрали в объединенном лагере Шауляй и через неделю отправили в Германию.
Саксония
Недаром литовцы произносили название этой области Германии со страхом. Ведь она являлась кузницей войны. Здесь на военных полигонах испытывались новые виды оружия, здесь муштровали новобранцев, здесь все было пронизано духом войны.
Лагерь, в который нас привезли, был трудовой биржей. Это был объединенный лагерь, откуда шло распределение по рабочим командам. Здесь были военнопленные всех стран, с которыми Германия вела войну. Лагерь был разделен внутри колючей проволокой: пленных каждой страны размещали отдельно. Меня удивило то, что среди английских военнопленных не было ни одного англичанина, возможно, они содержались отдельно, но среди той группы, которая находилась в лагере, английские военнопленные были представлены индусами. Все, как на подбор, – рослые, сильные. Они были выходцами из мусульманской части Индии.
Три месяца спустя из нас начали формировать рабочие команды. Я не имел никакой профессии, но так как – у кого какая профессия – спрашивали у самих пленных, я назвал самую безобидную профессию – сапожника, хотя никогда в руках не держал шила.
Через две недели в составе группы из 43 человек уже попал в рабочую команду в город Баутцен.
"ЛЕДЕРВАРЕН ФАБРИК – ЛЕЙНЕР". Так называлась фирма в Баутцене, куда нас определили на работу. В переводе на русский язык это означало: "Шорная фабрика, принадлежащая поколению Лейнеров". Мы разместились в одной половине деревянного барака, огороженного колючей проволокой. Фирма располагалась через улицу. В другой половине барака жили часовые. В общей части, расположенной между комнатами, стояла железная печка. После отбоя часовой загонял нас в нашу половину, пересчитывал, затем снаружи запирал на замок. На окнах стояли решетки из двадцатимиллиметровых железных прутьев.
Шло время. Однажды из госпиталя для военнопленных в Лейпциге привезли пленного Мещерякова. Оттуда он привез листовку:
"Товарищи военнопленные, недалек день победы, мифу о непобедимости Германии приходит конец. Пришло время сплочения наших рядов. Снижайте производительность труда, организуйте саботаж, изучайте дома офицеров, склады оружия и военные объекты. Будьте начеку. Штаб 3-го фронта". Мы воспряли духом: из этого обращения мы поняли одно, что есть организация, которая будет руководить нами, что мы не одни.
Так я впервые оказался в группе, которая решилась бежать. Мы считали, что звезды обязательно покажут нам дорогу на восток.
Первый побег закончился в объединенном лагере военнопленных в Герлице. Второй – в лагере у города Шпроттау. А третий – опять в Герлице, только уже в тюрьме. Оттуда 30 сентября 44-го нас, тридцать человек, отправили в концлагерь Гросс-Розен.
Гросс-Розен
Гросс-Розен – небольшой станционный городок, в пяти километрах от которого находился лагерь для военнопленных. Когда перед нами открылись ворота этого адского концлагеря Гросс-Розен, заиграл духовой оркестр. Нас строем привели в блок №1. Нашу группу поставили и повернули лицом к бараку. В приоткрытые двери можно было увидеть, что было внутри. В правом отделении барака – общий длинный зал, внутри ничего, кроме голых стен и пола. В левой части мы разглядели висящие на стене розги разной длины и толщины, похожие на плетенную камчу без ручки. В этом блоке уже было семьдесят "новичков", с нашей группой стало сто. Оттуда вышел мужчина лет тридцати с глазами, налитыми кровью, с закатанными до локтей рукавами; в отличие от остальных он носил чуб. Приблизившись к нам, дал команду "Построиться по ранжиру! Смирно!" и стал пристально осматривать каждого.
Жертва скоро нашлась: пленный, ростом метра полтора, не больше, в застегнутой наглухо полосатой куртке и бескозырке, надетой на бок. Палач начал монотонно избивать выбранную жертву. Несчастный пленник скоро упал. Его мучитель продолжал топтать истерзанное тело, пока жертва не перестала дышать.
Оттащив труп за ноги в большой зал барака, эсэсовец начал нас муштровать. Когда строй был распущен, пришли несколько человек из старых заключенных с бритвами и начали выбривать на наших головах полосы со лба до затылка. Тем временем один заключенный подъехал на пароконке, погрузил труп и увез. Кто-то спросил у старожилов, куда увезли труп, они только отмахнулись:
– Поживешь – узнаешь!
Скоро мы узнали, что озверевшего эсэсовца звали Фогель. Он был капо СС-команды. В концлагере создавалась еще штрафная группа, большинство которой составляли немецкие политические заключенные. Внешним отличием этой группы были красные пересекающиеся полоски на куртках. На голове выбривался крест. Люди становились рабами, как тысячи лет назад. Эта группа находилась во власти "зверя" – Фогеля.
Возможность бежать отсюда исключалась. Внешнее ограждение представляло собой инженерное сооружение. Внутри шла ограда из колючей проволоки, затем в трех метрах от нее пролегала сетка из колючей проволоки, державшаяся на металлических штырях, расположенных в шахматном порядке. За этой сеткой еще была спираль из колючей проволоки, высотой около метра. За спиралью – наружное ограждение из колючей проволоки. В центре внешней ограды шли два ряда оголенных проводов, через которые с наступлением темноты пускали электрический ток, так что внешняя ограда полностью оказывалась под током.
(Окончание в следующем пятничном номере)
СПРАВКА "КП"
Исабеков Магруп Балтабаевич родился 1 июля 1919 года в Караганде. В 1939 году был призван в ряды Советской армии. 21 июня 1941 года "встретил" Великую Отечественную войну одним из первых, охраняя государственную границу у городка Кретинг, расположенного на советско-германской границе.
Спустя некоторое время был взят в плен. За четыре года побывал в нескольких концлагерях. После страшных испытаний и лишений был освобожден весной 1945 года. Долгожданную победу встретил в Берлине, став свидетелем и участником поднятия флага Победы над Рейхстагом.
После окончания войны он вернулся в родную Караганду, и в 1947 году поступил в Казахский горно-металлургический институт в Алма-Ате, который окончил с отличием в 1952 году. В том же году начал трудовую деятельность на шахте № 105 "Ленинуголь" горным мастером, затем переведен начальником участка. 15 августа 1953 года назначен заместителем главного инженера.
В 1954 году Магруп Балтабаевич направлен в трест "Сараньуголь" начальником участка. В 58-м назначен главным инженером шахты №101, а в 62-м – директором шахты №105. С 1965 по 1973 год работает директором шахты "Сокурская". В 1973 году назначен начальником Саранского филиала учебно-курсового комбината "Карагандауголь", которым руководил до ухода из жизни в 1992 году.
Магруп Исабеков отмечен правительственными и ведомственными наградами.
Воспитал шестерых детей.
