Железная леди казахской сцены

Встреча, которой могло и не быть

Примадонну казахской эстрады, не говоря уже о Казахстане, и сегодня хорошо помнят зрители стран СНГ, а в советское время в хит-параде лучших исполнительниц она наравне с Аллой Пугачевой и Софией Ротару входила в тройку главных звезд СССР. Но ее долгая карьера начиналась со случайной счастливой встречи. «С везения», как счи­тает сама певица.

…Роза Рымбаева родилась на маленьком железнодорожном разъезде в Семипалатинской области.

– Папа у меня был простым рабочим-путейцем, мама – домохозяйкой, – рассказывает певица. – На нашем девятом разъез­де не было даже школы, и мы все (восемь братьев и сестер) с первого класса жили и учились в областном центре в школе-интернате для детей железнодорожников. Вкус к хорошей музыке привил мне старший брат. Он хорошо играл на баяне, и на всех концертах, которые проходили в Семипалатинске, мы с ним выступали в тандеме, в музыкальное училище тоже поступили вместе. Вообще, вся наша семья музыкальная. Если бы маму в 16 лет не выдали замуж и она получила бы хоть какое-то образование, то, может быть, тоже смогла бы выйти на сцену.

Летом 1975 года, когда в Алма-Ате проходил республиканский конкурс самодея­тельности, я была еще студенткой музыкального училища. Председатель жюри Шамши Калдаяков увидел во мне искорку и как бы благословил мое будущее. Самая младшая среди участников, я тогда впервые запела с большим оркестром и победила! А в марте 1976 года в Семипалатинск пришел вызов из Министерства культуры – мне предлагали стать одной из солисток молодежного эстрадного
ансамбля «Гульдер».

Произошло это благодаря Тас­кыну Окапову, дирижеру ан­самбля. Он увидел меня в финале конкурса. Есть документальный фильм «Первая песня», где он очень внимательно и серьезно слушает выступление девочки в обычном, не концертном, коротком белом платье и страшненьких босоножках. Но Таскын пришел туда не для того, чтобы прослушивать певцов. Он ждал друзей – музыкантов оркестра, чтобы пойти с ними в парк Горького поиграть в бильярд.

И когда он стал обновлять в «Гульдере» состав оркестра и солистов, вспомнив про меня, сумел убедить чиновников из минис­терства, что надо вызвать «ту маленькую девочку из Семипалатинска».

Таскын за руку вывел меня на сцену главного концертного зала страны – Дворца Республики. Те 23 года, что он руководил мною – учил сценическим движениям, подбору репертуара и даже словам, которые я должна была говорить между песнями, – были очень правильной школой.

Поступить в середине 70-х в Алматинский театрально-художественный институт на только что открывшийся факультет актеров музыкальной драмы тоже подсказал Таскын. Он считал, что каждая песня должна стать маленьким драматическим спектак­лем на сцене. Я очень старалась быть достойной его доверия. Всегда была готова к репетициям, к концертам и гас­тролям. Попадая на сцену, я обретала удивительную свободу и естественность. Меня никто этому не учил, я чувствовала это интуитивно. С высоты сегодняшних лет могу сказать, что такая музыкальная органика дается от природы.

В «Гульдере», куда принимали самых талантливых молодых казахстанских певцов, перед солис­тами стояла задача представлять Казахстан на конкурсах – в Союзе и за границей. Я отовсюду привозила Гран-при и первые места, но при этом, будучи представителем эстрады, самого простого, доступного и массового жанра, всегда знала свое место в музыкальном мире. Вот это мое строгое и требовательное отношение к самой себе, наверное, Таскына, большого музыканта, дирижера, преподавателя консерватории, и подкупило.

Работая как Пигмалион над моим профессиональным ростом, он постепенно разглядел во мне не просто девочку, получившую хорошее семейное воспитание, но и человека, с которым он хотел быть рядом. В своих чувствах Таскын признавался очень мягко, не напрямую. Его внимание выражалось в опеке как к самой юной артистке ансамбля.

– А почему вы ушли из «Гульдера»?

– Потому что там я была одной из солисток, а в ансамбле «Арай», который создал Таскын, у меня появилась сольная программа, и мне там аккомпанировали лучшие музыканты не только Алма-Аты, но и, мне кажется, Союза. Байгали Серкебаев, Булат Сыздыков, Батырхан Шукенов, Сагнай Абдулин, Владимир Миклошич… Беря за образец творчество звезд мирового уровня – Джорджа Бенсона, Элла Джерро, Майкла Джексона, – они создавали свои композиции на их же уровне. Все музыканты Советского Союза искали в те годы наши записи и фонограммы.

«Арай» почти сразу громко заявил о себе. Когда я вернулась с Кубы, где проходил международный конкурс «Гала-83», с Гран-при, наш ансамбль одновременно стал победителем Всесоюзного конкурса артистов эстрады в Москве. Пришло признание, и музыканты-инструменталис­ты, работавшие в его составе, захотели стать самостоятельными. Тем более что у нас – у меня, как у солистки ансамбля, и у них – были разные направления. Мне, как исполнительнице казахских и простых советских песен, не связанных с джазом, нужны были аккомпаниаторы, а эти музыканты уже выросли из этих «штанишек».

В Москву они вначале уезжали как группа «Алма-Ата», а потом сократили это название до «А-студио».

Думаю, за ту славу, которая пришла к ним, они должны быть благодарны композитору Талгату Сарыбаеву. Пока они были еще в Алма-Ате, он, объединив их, привил им вкус и правильную стилистику. А когда он, как мультиинструменталист, стал аккомпанировать мне, я открыла для себя богатство казахской музыки. А какие он писал песни! Талгат ушел в 2012 году, но нет ни одного концерта, где бы я не исполнила что-то из его наследия. Песня «Өткен күндер» была написана им для меня в 1980 году, и я ее пою до сих пор, а его «Наурыз-думан» давно стала неофициаль­ным гимном Казахстана. Сегодняшние аранжировщики продолжают учиться стилистике этого великого музыканта.

– В этом году вашей «визитной карточке» – «Алие» Сейдуллы Байтерекова – исполняется 50 лет.

– Я с ней выиграла Всесоюзный конкурс, где получила направление в Болгарию на «Золотой орфей», откуда вернулась с Гран-при. Я не пела, а жила в этой песне, поэтому она и получилась такой убедительной, хотя изначально «Алия» не была моей пес­ней. Ее исполнял Тлектес Нурмагамбетов, другой солист «Гульдер». Но когда нужно было ехать на конкурс с патриотической пес­ней, Таскын переложил ее на мой голос с совсем другой аранжировкой, и она превратилась в грандиозную фестивальную и конкурсную, у «Алии» появился характер. Вообще все хиты, которые у него рождались, проходили через меня. Если песня нравилась мне – значит, пела ее я.

…Таскына не стало в 1999 году. Физически он отсутствует в моей жизни, но профессионально и духовно до сих пор со мною. Я продолжаю работать по заданным им стандартам. А это высокая требовательность к себе, работа с живым оркестром и никаких фонограмм. Теперь его дело продолжают­ наши дети – Али Окапов и Мади Рымбаев. Они заменили мне Тас­кына – моего дирижера, композитора и аранжировщика. Если бы их не было в моей жизни, неизвестно, что со мной было бы после ухода их отца. Меня называют сильным и очень соб­ранным человеком, но если бы был жив Таскын, я бы, возможно, была другой. При нем я была ерке – балованной: не знала, что такое магазины-базары или как оплачивать квартплату, а теперь я не умею расслабляться. Может, и хотела бы, но при детях сдерживаю себя. Они должны видеть сильную, подтянутую маму в хорошей физической форме – «железную женщину», как они называют меня, которая, заменив им отца, ведет их по жизни.

Недавно я была на могиле Тас­кына. Сказала ему, что у меня все нормально: «Дети выросли, подрастает внук. Спи спокойно». Но, признаюсь, после его ухода мы жили очень тяжело. Денег не было совсем. Мне надо было выживать, зарабатывать на жизнь, и я гастролировала с двумя детьми – один грудной, другой – первоклассник... Это сейчас люди выставляют напоказ свою жизнь в Instagram, начинают плакать и жаловаться, а мне кому было плакаться, если я для своих детей стала не просто и отцом, и матерью, но и примером. Учителя так и говорили Али: «Ты обязан учиться только на пятерки, твоя мать – народная артистка». Младшему, Мади, доставалось еще больше: «Твой брат Али был круглым отличником».

Али рано повзрослел. После смерти отца я сказала, что теперь он глава нашей семьи, ответственность и за меня, и за младшего брата лежит на нем. И он, восьмилетний ребенок, услышал это.

А теперь они, два моих крыла, поддерживают меня с двух сторон. Я ведь давно на пенсии, но продолжаю работать, потому что рядом сыновья. Мне очень повезло с ними. Оба моих мальчика – профессиональные пианисты, которые и музыкальную школу, и Академию искусств оканчивали с отличием.

Характеры у них разные. Али больше понимает потребности сегодняшнего зрителя, Мади – свободный и в музыке, и в жизни, понятие конъюнктуры ему чуждо. И в то же время они понимают друг друга с полуслова. Иногда, дополняя один другого, а иной раз и соревнуясь, вместе пишут композиции. Али шутит, что если бы они с братом были одним человеком, то были бы идеальным композитором-аранжировщиком.

Не тойский формат

– Как вам удалось остаться самой собой за те полвека, что вы на сцене?

– Мое творчество, к счастью, признают не только в Казахстане, я востребована и за его пределами. У меня, как у той кошки, которая гуляет сама по себе, индивидуальная дорога, неповторимое исполнение и определенная независимость. Но это стало возможным не потому, что я стараюсь выделиться и из кожи вон лезу, чтобы не быть похожей на других. Это моя природа, и это не зависит от званий и регалий, хотя они у меня все есть. Я и заслуженная артистка, и народная… Когда мне дали Героя Труда («Қазақстанның Еңбек Ері»), я думала, что произошла какая-то ошибка. Мне всегда казалось, что это звание дается в основном людям, занятым на производстве, или тем, кто исполняет серьезную классичес­кую музыку, пишет, как Чингиз Айтматов, книги, которые читает весь мир, а я артистка эстрады, легкий жанр…

Впрочем, все эти звания больше для того, чтобы громко объявлять тебя со сцены, а я как была небогатой женщиной, так и осталась ею. Мы, артисты, всегда были людьми, жившими от зарплаты до зарплаты, от суточных до суточных. Особенно в советские времена. Алла Борисовна (Пугачева. – Ред.) рассказывала, как на гастролях за границей ей приходилось готовить в гостиничном номере. Правда, сейчас коллеги как-то умудряются «делать деньги». Много поют на свадьбах и тоях. Две-три фонограммы – и гонорар как за сольный концерт. Но у меня и формат не тойский, и возраст тоже. Что касается фонограмм, то когда иной раз приходится петь под нее (есть концерты, где это обязательное условие), то я не знаю, куда девать глаза.

По этой же причине, когда меня просят спеть какую-то неинтересную мне песню, я отказываюсь. Но случались и другие ситуации – у меня отбирали мои песни. Приезжала, бывало, на какой-то гала-концерт, а меня, оказывается, убрали из программы, и мои ноты и партитуру передали другой певице. Но этим делают человеку только хуже, потому что те песни писались под мой голос. Когда одна из таких певиц приходила ко мне извиняться, я ее спросила: «А почему ты сразу не отказалась?» «Заставили», – ответила она.

– Кто из нашей эстрады мог бы поднять казахскую песню на международный уровень?

– Димаш, конечно, не обсуж­дается. Он уже вышел за пределы не только Казах­стана, но и СНГ. Голос у него уникальный, второго такого нет. Вернее, может, и есть, талантов у нас достаточно, но их некому раскрывать и выводить на большую сцену. Еще мне нравится Амре (Ернар Садырбаев. – Ред.), люблю Рухию Байдукенову. Но одного голоса мало, нужен еще и репертуар. Раскрутка певца – это большие деньги. Над этим должны работать и продюсер, и композитор, и звукорежиссер, и менеджер. Моему поколению певцов повезло больше. Нас тогда раскручивали государственные структуры – Министерство культуры, «Казахконцерт», филармонии и телевидение. Поэтому я и стала первой ласточкой из Казахстана – лауреатом семи конкурсов: республиканского в 1975 году, в 1976-м – всесоюзного в Риге, в 1977-м – в Москве, в том же году Гран-при на «Золотом орфее» в Болгарии, потом был «Сопот» в Польше, в 1979-м – конкурс в Турции, в 1983-м – на Кубе.

– Через год с небольшим у вас юбилей. С кем бы вы хотели его встретить?

– После двух запланированных сольных юбилейных концертов, где половину зала займут мои коллеги, если буду стоять на ногах, конечно, приглашу их на чай. Но вообще я не люблю отмечать день рождения, где 200 человек весь вечер хвалят тебя. Обязательно скажут, что я «великая», «непревзойденная», у меня «золотой голос»... Но я сама знаю о своих достоинствах, недостатках (о несдержанности, например) и ошибках, об удачных и неудачных выступ­лениях, поэтому эти слова летят мимо меня. Чингиз Айтматов сказал, что самое сложное – быть человеком.
Я учусь этому. Но мне кажется, что самое страшное, когда человек даже не то что не признает, а не понимает свои ошибки.

В прошлом году я свой день рож­дения отметила за 1 300 километров от Алматы, в Аксуатском районе (сейчас область Абай. – Ред.), где последний раз была 33 года
назад. Я очень люблю петь перед простой публикой. У них представление об артисте кристально чистое. Перед такими неиспорченными зрителями петь труднее всего. Веря в тебя, они ловят каждое слово, твое пение для них – это прикосновение к красоте и волшебство, уносящее их в космос. Перед ними, как ни перед кем другим, я пою сердцем и душой. Поэтому и убегаю к ним из дому за тысячи километров.

…Сегодня мне очень грустно от того, что 50-летие творческой деятельности я отмечаю одна. Многие композиторы и авторы, с которыми я работала, ушли. Иногда меня посещает мысль: а стоит ли мне продолжать дальше? Голос ведь стареет вместе с организмом, а я отработала 50 лет, детей поставила на ноги, и теперь, может, уже и пришло время заняться чем-то другим? Преподавать, например, и просто жить...

P.S. Редакция благодарит за содействие в организации интервью подкаст «По существу» и ­КазНИТУ им. К. И. Сатпаева.