«Жизнь ставлю томиком на полку...»

«Мой голос скрипкой векам проплачет»

Серебряный век, как, впрочем, и любая другая литературная эпоха, в сознании широкого читателя сводится к определенному набору имен, которым словно бы исчерпывается. Резкость оценок тут ни к чему – своей малоизвестностью многие поэты того времени обязаны отнюдь не отсутствию таланта, как может подумать иной критик. Если бы время судило писателей исключительно по кодексу таланта, наверное, не нашлось бы в большой литературе неизвестных имен, а литературы маленькой, той, которую критик Александр Закржевский когда-то назвал «ремес­леннической фальсификацией» и «бумагопроизводством», не было бы вовсе. Но реальность оказывается куда прозаичнее, ведь судили и судят писателей зачастую не по таланту, а по удобности и прибыльности, искусственно вынося многие имена за пределы литературы. Что говорить о поэтах и прозаиках, чья судьба не была скрашена даже мимолетной минутой славы, если сегодня в тень вынужденно уходят те, кто еще совсем недавно считались безусловными классиками? Этот конъюнктурный ранжир вкупе с негативными последствиями кризиса литературоцентричности привел к образованию порочного круга: читатель, отлученный от богатств словесности, не ищет свою книгу, а книга, лишенная священного ореола, не может найти своего читателя.

Вот и 125-летний юбилей поэтессы Натальи Кугушевой остался незамеченным. Наиболее полно представляющий ее творчество сборник «Проржавленные дни», составленный историком литературы Серебряного века Александром Соболевым, вышел в издательстве «Водолей» 14 лет назад скромным тиражом в 350 экземпляров – и очень скоро стал библиографической редкостью. Поэтому, за исключением тех счастливчиков, которым все-таки удалось раздобыть сборник или ознакомиться с его оцифрованной версией в Интернете, читатели почти не знают ни о личности, ни о стихах поэтессы.

Впрочем, обилием сведений, позволяющих детально восстановить биографию Кугушевой, не могут похвастаться и профессиональные исследователи. Известно, что Наталья Петровна принадлежала к роду татарских князей Кугушевых. К своей родословной она обращалась в одном из немно­гих стихотворений 30-х годов, вспоминая предков, «загорелых ханов», и бессмертную «душу далекого разбойного Аная», которая стала ее внутренним стержнем, заслоном сердца от робости перед личными невзгодами.

Детство и юность Кугушева провела в Москве, очень рано открыв для себя таинства поэтического слова. О своем первом стихотворении она рассказывала в письме к Дмитрию Шепеленко, ставшему ее постоянным коррес­пондентом в период казахстанской ссылки: «Несколько дней у меня что-то ритмическое отстукивало внутри, а потом я заболела, потом написалось, я была настолько потрясена этим, что начала кричать и позвала маму. Мама удивилась и даже спросила, не списала ли я откуда-нибудь». Эта «кричащая» тяга к литературе подпитывалась бурным потоком послереволюционной общественной жизни, и уже в 1918 году современники могли видеть девушку «с синими печальными глазами и чуть приглушенным чарующим голосом» в числе организаторов Всероссийского союза поэтов, а позднее – среди студентов Брюсовского института.

Бывшая княжна была непременным участником сменявших друг друга поэ­тических вечеров и, кажется, совсем не обращала внимания на бесконечные пикировки творческих союзов. В одной из ее автобиографий можно обнаружить примечательное признание: «Состою членом почти всех литературных организаций Москвы». И в этом не было ни доли лукавства. Люминисты, презантисты, экспрессионисты, «Желтый дом», «Литературный особняк» и «Зеленая мастерская» – в каких только группах Кугушева не числилась, чьих только манифестов она не подписывала. Некоторые ее стихи 20-х годов несут на себе явную печать космизма и планетарной абстрактности в духе поэтов Пролеткульта и литературной группы «Кузница». В каком-то запальчивом азарте, оставшись перед лицом «прор­жавленных дней», она писала: «Найдет ли новый Оссиан⁄Такое слово,⁄Что красноглавою Москвою⁄Заполыхается Россия,⁄И там, где глыбами Тибет,⁄К Далаю Ламе⁄Плес­нет республикою знамя –⁄Коммунистический разбег!»

Однако декларативности в этих строках все-таки больше, чем живого чувства, и если для пролетарских поэтов вроде Владимира Кириллова и Михаила Герасимова восторженный пафос планетарности помноженный на велеречивую риторику был вполне естественен, то в случае с Кугушевой мы слышим скорее перепевы с чужого голоса, практи­чески неизбежные на пути молодого поэта. Тем не менее ей нельзя отказать в искренности желания «постигнуть в каждом миге коммуной вздыб­ленную Русь» – об этом ясно свидетельствуют пролог к поэме «Сегодня» и стихотворение «Пути истории торжественны и грозны...», где образ новой России выпи­сан с куда большей конкретностью, хотя и сохраняет черты гиперболической абстрактности.

В целом же раннее творчество Кугушевой традиционно относят к неоклассицизму, отмечая при этом не только тяготение поэтессы к античным образам и мифологическим сюжетам («И вьется Млечный путь, как нитка Ариадны...», «Возлюбленного божеское имя⁄Как жертву заколоть на жертвеннике дней...» и т. д.), но и ее эстетичес­кие принципы, ориентированные на традиции классической русской литературы. Она часто подключает общепоэ­тические ассоциации, наделяя их новым содержанием. Инвариантным становится у Кугушевой образ книги, который, в отличие от Блока, использовавшего этот образ для воплощения концепта пути, является как бы овеществленным итогом жизни писателя, ее конечной и вместе с тем высшей точкой. Теме заключенного в книге бессмертия ее автора, перекликающейся со взглядами поэтессы на собственную литературную судьбу («И так вот будет на веки вечно,⁄И не умру я с последним часом –⁄В пространствах странных мой путь отмечен⁄И голос тихий мой не напрасен»), посвящен ряд написанных в разное время стихотворений: «Жизнь ставлю томиком на полку...», «Растрепанной книжкой – жизнь», «От целой жизни – горсточка стихов...»

«Прими меня, степь, чужеземца, в суровые руки твои»

К концу 20-х годов Кугушева практи­чески полностью отошла от литературного процесса и в последующее десятилетие почти не писала новых произведений. Последней прижизненной публикацией стало напечатанное в 1929 году в альманахе «Литературный особняк» стихотворение «Ничего, мой друг, не тоскуйте...», и нежелание издательств принимать ее произведения порой отзывалось в душе поэтессы несправедливыми упреками самой себе: «Отвратительно сознание своей ничтожности, я определенная бездарность, определенная, что бы ни говорили!»

После смерти мужа, писателя Михаила Сивачева, Кугушева связала свою судьбу с инженером Гвидо Бартелем, по инициативе которого был открыт первый в Москве крематорий. «Единственный, но важный его изъян выяснился летом 1941-го, – писал Александр Соболев, – он был немец и после начала войны подлежал немедленной высылке в Казахстан». Бросив все, поэтесса, не раздумывая, отправилась вслед за мужем в расположенный под Карагандой поселок № 9, куда был направлен эшелон в 1 200 человек. Путевые письма Кугушевой, детально воссоздающие скудный быт ссыльных, поражают неожиданно оптимистическими признаниями. В них нет ни намека на деланную стойкость или благодушный самообман, зато отчетливо слышен твердый голос человека, презревшего личные тяготы: «Столько видим человеческих страданий, что какую-то в себе растишь внут­реннюю энергию. Вообще я очень довольна... Хоть погляжу не из комнаты, а на собственной шкуре испытаю жизнь».

Пятнадцать долгих лет провела Кугушева в Казахстане. Литературным памятником мужественному сердцу этой хрупкой женщины стал созданный ею «Казахстанский дневник» – машинопис­ный сборник, единственный экземпляр которого чудом сохранился в фондах РГАЛИ. В нем поэтесса собрала свои философские, любовные и пейзажные стихотворения, объе­диненные не только временем написания, но и одним цент­ральным образом – образом Казахстана. И хотя, по понятным причинам, Кугушева не могла отвлечься от мысли, что она находится «в краю чужом, в краю изгнанья», все же зоркий взгляд поэта помог ей разглядеть за неказистостью будней нечто глубоко бытийственное.

Пейзажи природы в «Казахстан­ском дневнике» одновременно являются пейзажами человеческой души, где явления окружающего мира, помимо всего прочего, играют роль внешних индикаторов настроения лирического героя. Образы «мертвой степи», «высосанного глинами Ишима», «осенней непогоды в Казахстане» конкретны и вместе с тем символичны, они воссоздают реальные картины увиденного и отражают движения души героя, глазами которого поэтесса приглашает своего читателя взглянуть на казахские степи. Национальный колорит в произведениях Кугушевой всегда тесно переплетен с метафоричностью, как, например, в стихотворении «Дождь»: «Провода рокочут дóмброй,⁄Ветер рвет тугие струны,⁄И в волнах качают дом мой⁄Луж просторные лагуны».

Одним из самых эмоционально накаленных и пронзительных в сборнике является стихотворение «Гвидо» – реквием погибшему мужу, арест которого местными органами НКВД стал для поэтессы тяжелым ударом. Понимая, что ей не отыскать могилы супруга, Кугушева вверяет память о нем казах­станским ветрам, принявшим последний вздох Гвидо Бартеля, и степным просторам, до сей поры сторожащим его вечный сон. «И не я тебя проводила⁄В твой последний далекий путь.⁄Над бескрайней твоей могилой⁄Только ветер посмел вздохнуть», – невозможно оставаться равнодушным, читая эти скупые строки, что таят в себе великое горе женщины, насильно разлученной с самым дорогим человеком и лишенной, казалось бы, естественного права сказать ему последнее «прощай».

В 1956 году Наталье Кугушевой было разрешено покинуть Казахстан. Она переехала в Малоярославец, где продолжила работу над стихами и даже планировала заняться переводами из казахской поэзии. Но увидеть в печати хоть что-то из написанного за последние годы ей было не суж­дено. Тяжелые условия ссылки серьезно подорвали здоровье поэ­тессы. В 1961 году ее, полностью ослепшую, отправили в инвалидный дом на подмосковной станции Кучино, где она и скончалась 22 апреля 1964 года.

Могилы Кугушевой не сохранилось. Ее душа упокоена в жестоких, выстраданных строках стихотворений «Казахстанского дневника», ставшего посмертным искуплением безрадостной жизни. И не умолкает в этих стихах «тайный голос» поэтессы, чья судьба заставляет снова и снова задаваться вечным вопросом: «Сколько может снести человек?..»