Исцеляющая сила искусства

С тех пор я исследовала тему реп­рессий в разных проекциях: как журналист, как правнучка безвинно осужденной, как литературный следопыт, как будущий специалист по тектану-родологии. Каждый раз я находила разные факты, изучала биографии, ездила по музеям, бывшим лагерям. Я искала следы своей прабабушки, чтобы рассказать о ней всему миру. Мне казалось, что только так можно восстановить справедливость и поруганную молодость таких, как она.

Подспудно, но весьма отчетливо у меня появилось стойкое неприятие к власти тех лет, как, впрочем, у многих потомков репрессированных. Умом я понимала, что царивший тогда тоталитарный режим не выбирал себе жертв, а просто уничтожал, что это уже история.

Как понимала и то, что эта эмоция разрушительна по своей сути, и пыталась от нее избавиться разными способами: ходила к психологу, беседовала со священнослужителями, съездила на могилу прабабушки и прочитала там Коран, прощала про себя всех представителей той власти, которая так жестоко изменила ход судьбы людей в моем роду и у нашего народа. Но нелюбовь не уходила, она перемежалась со злостью, досадой, сожалением. Изредка понимание необратимости произошедшего закрывало эти чувства, и она, нелюбовь к тем, кто отдавал те приказы и кто их исполнял, уходила на второй план.

Этим летом я решила перечитать любимых авторов. Перебрав библиотеку, остановила свой выбор на повести Беимбета Майлина и сборнике Акима Тарази. Рассказ «Андрей» я читала еще в студенческие годы по программе на курсе «Казахская современная литература». Но тогда прочитав и сдав зачет, я быстро забыла о нем.

Теперь же я читала его словно в первый раз. Все было по-другому. И сам Андрей, и его привычка отрывать пуговицы, и казах Аким, и Манана виделись по иному. С каждой строчкой я ощущала, как погружаюсь в пучину безвременья, и вот уже я там, в Москве, рядом с Мананой и Акимом. Я гляжу в их глаза, слушаю их беседу, заглядываю за плечо. Я ищу и нахожу то, что искала много лет.

Раскаяние и сожаление второй стороны. Нахожу, когда вижу душевные страдания той, что по приказу свыше участвовала в истреблении казахов.

Муки совести той, что, как и другие, спокойно спала в юртах и угощалась за дастарханом, ранее проведя медицинские эксперименты над казахами, которые отнимут у них здо­ровье, от которых будут отваливаться носы, выпадать волосы, перестанут работать нормально легкие, сердце…

Я видела ее раскаяние, слышала, как тяжело отбивает молоточком внутри горечь сожаления, отравляя жизнь по капле каждую минуту. Я видела несчастную женщину, и в душе у меня отломился первый кусочек льда нелюбви ко всем тем, кто отдавал приказы, обрекая мой народ на нечеловеческие муки.

Я видела женщину, которая очень сильно верила вождям, неистово служила режиму, положив на алтарь всю себя, а взамен получившую блага материальные. Но никогда не испытавшую ни радости материнства, ни женского счастья, лишившую себя даже самого простого – спокойной совести на закате жизни.

И теперь финал, когда-то казавшийся трагически нелепым, стал мне понятен. Я увидела символизм в добровольном уходе из жизни Мананы. Система, сеявшая смерть, разруху, горе, сама себя уничтожила.

Все было в высшей степени справедливо и правильно. Ледяная корка нелюбви растаяла, не оставив следа. Я в полной мере осознала, что пострадавшими были обе стороны, и те, кто был репрессирован, лишен здоровья, семьи, имущества, жизни, и те, кто это все отбирал, выступая оружием карающего режима. А система, как и все, что построено на страхе, злости и ненависти, дала сбой, изжила себя.

Наверное, это и есть та самая исцеляю­щая сила искусства, о которой пишут.