Молитвы Сатыбалды Нарымбетова

Его надежные тылы

«Все, чего я достиг в жизни, произошло только благодаря Ее Величеству Женщине, – признавался Сакен-агай. – Это касается не только меня – всех людей, чего-то добившихся в жизни. Успех при этом бывает тем значительнее, чем больше они страдают какими-то комплексами. И я торжественно заявляю, что все свои открытия они сделали, чтобы, выражаясь простонародным языком, «выпендриться» перед любимыми. Любовь – потрясающий источник вдохновения».

– Отцу очень повезло со второй половиной. Мама, Изтуле Измагамбетова, была соавтором и редактором его сценариев, – рассказывает младший сын мэтра кинооператор Ескендир Нарымбетов. – Они познакомились во ВГИКе, на сценарном факультете.

Естественно, у мамы был огромный потенциал, она писала очень хорошие сценарии, а главное – умела хорошо их редактировать. Была, как сейчас говорят, скрипт-докторингом. С отцом у них была не просто любовь, это был целый мир под названием «надежный тыл». В какое бы время отец ни вернулся домой – с кинотусовки, из командировки, со съемочной площадки, мама накрывала дастархан, за которым они, бывало, разговаривали до утра. Впрочем, она для каждого из нас была другом. Чайный стол для того и накрывался, чтобы через разговоры по душам узнать, что наболело в душе ее сыновей. Мама ходила на все собрания и решала все проблемы, которые возникали у нас в школе. Папа был либо действительно очень занят, либо сознательно отгораживался от земных проблем. Впрочем, он не был исключением. Я заметил, что такому своего рода эгоизму подвержены многие творческие люди.

Мама, можно сказать, и ушла, оставаясь до последней минуты на посту верной жены и соратника мужа. Когда отец снимал фильм «Жизнеописание юного аккордеониста» у себя на родине – в поселке Ачисай под Кентау, она с братом поехала к нему, и там у нее случился инсульт. Это был август 1993 года. В поселковой больнице, увы, маме не смогли помочь, и она ушла, не дожив до 50 лет.

Отец болел, тосковал, но, поняв, что теперь он наш единственный родитель, стал более заботливым, что для нас с братом, с детства не избалованных его вниманием, было непривычно. Он, собственно говоря, и в кино меня привел. Летом 1994 года Ардак Амиркулов приступил к съемкам фильма «Абай», и я до сих пор благодарен ему за то, что он пригласил отца редактором казахского текста. Он тогда только начинал выходить из душевного кризиса, не знал, чем заняться, – и тут это предложение. Отец в свою очередь подтянул и меня тоже. Тогда я, уйдя из сборной Казахстана по ушу, тоже переживал не лучшие дни.

Приехал развеяться на съемочную площадку всего на один день и вдруг влез в эту работу – начал всем помогать, а потом на целый год устроился ассистентом оператора. В октябре того же 1994 года в картину был приглашен ставший потом моим сэнсэем знаменитый сегодня кино­оператор Хасан Кыдыралиев, а фильм «Жизнеописание юного аккордеониста» стал его дебютом. Отец вообще был первооткрывателем многих известных людей в кино. И Рустем Абдрашов дебютировал у него как художник, и Ахан Сатаев сыграл свою вторую роль после «Аллажара» – фильма о декабрьских событиях. Аянат Есмагамбетову он открыл для мира кино еще 15-летней школьницей в картине «Молитва Лейлы», Азиза Бейшеналиева отстоял для «Мустафы Шокая» как исполнителя главной роли. Берика Айтжанова после этой картины тоже стали активно приглашать в кино.

Сам Сатыбалды Нарымбетов, как это часто бывает, в кино попал почти случайно. В школьные годы увлекался игрой на аккордеоне и в мечтах видел себя знаменитым дирижером. Из его неопубликованных воспоминаний: «Отец, старый шахтер, мое увлечение не разделял, ему хотелось, чтобы я пошел в зоотехники. Тихо начал готовить отца к тому, что хочу поступить в консерваторию. «Это где консервы делают?» – спросил шахтер. – «Нет, там музыкантов готовят». – «Но ты итак музыкант – и на аккордеоне играешь, и на баяне. А дирижер – это тот клоун, что ли, который палочкой машет?» – «Нет, он организовывает оркестр, выбирает авторов – Моцарта, Баха...» – «Что?! Я тебе аккордеон купил не для того, чтобы ты развлекал всю республику. Я думал, ты для себя и для нас будешь играть, а ты хочешь этим на хлеб зарабатывать...»

При этом шахтер сам часами мог отводить душу игрой на домбре. У меня же был меркантильный интерес. Чего греха таить, ростом я не вышел, а у большинства людей небольшого роста присутствует так называемый комплекс Наполеона. В строю мы – в самом конце, со стороны девчонок – ноль внимания. Как такое стерпеть, особенно если амбиции не по росту? А у меня уже в классе четвертом или пятом появился тайный объект воздыхания. Надо было как-то ее завоевывать. Но как?!

В нашем ауле был аккордеонист Акшал (о нем я позже рассказал в своем фильме «Жизнеописание юного аккордеониста»). По вечерам этот парень становился единственным и полновластным хозяином танцплощадки. Я думал, что если буду играть на аккордеоне так, как он, то моя тайная любовь будет ко мне благосклоннее.

Акшал почему-то быстро согласился стать моим учителем и за какую-то неделю обучил знаменитому вальсу «На сопках Маньчжурии». Оказалось, что он тоже делал это не без «мерканта». Пока Акшал развлекал публику, его любимая танцевала с другими, поэтому он с удовольствием уступил мне аккордеон. Однако мой объект воздыхания продолжала смотреть на других мальчиков. Но я был упрямым: раз не завоевал ее аккордеоном, то решил прошибить стихоплетством. И почти каждый день бомбардировал ее сочинениями, которые подкладывал в карман. Первые стихи были безымянными, а потом, когда стал публиковаться в районной газете, она догадалась, кто их автор, но реакция была прежней – ноль внимания, она продолжала улыбаться другому мальчику.

То, что так и не смог завоевать сердце упрямой девчонки, не остановило меня – я продолжал писать стихи и после школы поехал поступать на филологический факультет КазГУ. Здесь я хочу рассказать одну интересную историю. Отец, пока я был студентом столичного университета, читал мои публикации в газетах и очень надеялся, что стану журналистом. В такой провинции, как мой Сузак, был пиетет перед людьми этой профессии. О том, что через год бросил университет и поступил во ВГИК, я сообщил родителю только перед отъездом на занятия. Отец зарезал барана, пригласил соседей и родственников-аксакалов. Вечером, когда гости разошлись, он осторожно спросил: «Это очень хорошо, что ты будешь учиться в Москве. Но кем ты оттуда приедешь?»

Я ответил, что буду работать в кино. Отец никогда меня не ругал, но тут он выплюнул насыбай, потренькал на домб­ре и сказал: «И-и, ты, оказывается… (и добавил ругательное слово). Зачем нужно ехать в Москву, если в Чимкенте учат на киномеханика за три месяца?!»

…И творческий эгоизм

– О его взаимоотношениях с родителем я знаю немного – был слишком мал, когда деда Жалела, его отца, не стало, – рассказывает Ескендир Нарымбетов. – В принципе, я даже со своим старшим братом познакомился воочию, когда мне было четыре года, а ему восемь. Его восьмимесячным привезли к родителям отца, потому что молодым родителям нужно было завершать учебу в Москве. Когда вернулись в Алма-Ату, у них не было своего угла. Квартиру получили только в 1973 году, через год после мое­го рождения. Папа написал сценарий к фильму «Шок и Шер» своего друга Канымбека Касымбекова. И хотя они с режиссером воевали – у каждого было свое видение картины, тем не менее «Шок и Шер» получил «Серебряную нимфу» на фестивале в Монте-Карло, и это очень сильно помогло в продвижении квартирного вопроса.

К слову, окончив сценарный факультет, отец пришел в режиссуру из драматургов. Ему не нравились фильмы, которые снимали по его сценариям, и в конце 70-х он решил поступить на Высшие режиссерские курсы в Москве.

Будучи признанным интеллектуалом, отец был в чем-то очень похож на своего родителя – простого шахтера. Аташка рано уходил на работу, поздно возвращался. Если не было настроения, старый шахтер просто тихо сидел за дастарханом, а если оно было приподнятое, музицировал на домбре. Немногословный, строгий и даже суровый, он в то же время был демократичен – особо ни к кому не лез с нравоучениями и советами. Отец был такой же. Помогал изредка с уроками, но не проверял дотошно дневники, говорил, что мы учимся для себя. Когда спрашивали, как его сыновья пришли в кино – старший в режиссуру, а младший стал оператором, говорил, что это произошло, как у его учителя Георгия Данелии в фильме «Не горюй», где одним из «героев» был кабачок под названием «Сам пришел». Туда с утра приходили, чтобы прийти в себя после вчерашнего застолья. Похмелье заканчивалось тем, что к вечеру все опять были пьяные. «Так и у нас, – говорил отец. – Я их в кино не звал, они сами пришли».

Как в любом творце, в Сатыбалды Нарымбетове присутствовал некий эгоизм, который его сыновьям долго, пока сами не пришли в кино, был непонятен.

– Когда из подросткового периода переходил в юношеский, мне важно было быть с ним в контакте, – продолжает Ескендир Нарымбетов. – Это не всегда получалось, потому что он был вечно занят – то на съемках, то на киностудии, а дома закрывался в своем прокуренном кабинете и что-то печатал на машинке. Проблески внимания появлялись, когда он хотел, к примеру, показать нам какой-то фильм. Подчеркивал в программе телевидения, которую печатали в советских газетах, нужные, на его взгляд, вещи и говорил, обращаясь ко мне: «Балаха, давай вместе посмотрим». Бывало, ходили в кинотеатр повторного фильма «Алатау» или «Целинный». Он прививал нам таким образом вкус к хорошему кино.

Так мы посмотрели фильмы его мас­тера Георгия Данелии «Афоня» и «Мимино», «Экипаж» Александра Митты, голливудскую картину «Смерть среди айсбергов». Первой отцовской картиной, которую я посмотрел, было «Очарование» по рассказам Саина Муратбекова. Она пролежала на полке больше 10 лет.

Мне кажется, что при той атмосфере, которая окружала нас, мы с братом просто не могли не прийти в кино. В нашем доме часто собирались киношники, как местные, так и приезжие. Помню за маминым дастарханом Сергея Соловье­ва, Льва Перфилова, а еще Борислава Брондукова и Тамаза Толорая, когда они снимались в отцовском «Зяте из провинции». Эта картина, кстати, тоже на какое-то время попала на полку. В стране тогда уже шла перестройка, Горбачев объявил гласность, но в фильме разоблачалась коррупция в высших эшелонах власти.

Я благодарен судьбе, что в последних проектах отца – картинах «Мустафа Шокай», «Аманат» и «Долгое эхо» – работал вместе с ним. Начинал в «Мустафе Шокае» вторым оператором, а эпизоды в Париже снимал уже полностью сам, потому что мой учитель Хасан Кыдыралиев уехал снимать «Подарок Сталину» Рустема Абдрашова. Этот проект дался отцу очень тяжело. Он привык снимать авторское кино по мотивам своих рассказов, а тут госзаказ, историческая кино­эпопея. Снимали почти три года. После «Мустафы Шокая» отец долго болел – сказались последствия перенесенного на ногах воспаления легких.

Когда он увидел, что я состоялся как оператор-постановщик, дал мне возможность высказаться в байопике «Аманат» про Ермухана Бекмаханова. Для меня это была большая честь, но съемки тоже были сложные. Дело в том, что отец всегда увлекался импровизацией в рамках мизансцены, тайминг частенько не учитывался, и на монтаже было очень сложно выкидывать куски. Первая версия «Мустафы Шокая» была три с половиной часа, вторую с трудом довели до 2 часов 20 минут. То же самое было с «Аманатом» – его помог на целый час сократить известный французский режиссер монтажа Эрве Шнайд.

На съемках этой картины родилась идея продолжить тему независимости и снять фильм «Долгое эхо» об Адольфе Янушкевиче, участнике восстания против российской короны под предводительством Тадеуша Костюшко. Его приговорили к казни, но помиловали и сослали в Казахстан на 25 лет. Эти три проекта были, по сути, трилогией о независимости: двух казахах – Мустафе Шокае и Ермухане Бекмаханове и иностранце, который в своих дневниках писал о казахах и происходивших в степи событиях в первой половине XIX века. У него, маленького, физически слабого человека, было огромное сердце, способное охватить весь Казахстан, за который у него всегда болела душа. Были у него и наброски сценария фильма про пос­леднего казахского хана Кенесары, но мы их до сих пор не нашли.

«Долгое эхо» запустили в 2019 году. Мы с ним успели слетать на кастинг в Варшаву – для отца было важно, чтобы героя играл именно поляк. В том же году состоялся единственный съемочный день. Отец никак не мог определиться, с какой актрисой один из героев – нукеров хана Кене – будет гармонично смотреться. И мы оформили тот выезд на натуру как видеопробы.

Потом снова пошла подготовка – утверждение актеров, поездка в Беларусь в поисках натуры для европейской части фильма. А дальше – 2020 год, пандемия. Отец по возрасту входил в группу риска, поэтому съемок тем летом не было. В 2021-м у него началась череда неприятностей. Не буду останавливаться на них подробно, но из-за стресса и переживаний у него открылась язва, он впал в кому. Должен был выкарабкаться, но – увы! Сердце не выдержало.

После его смерти нам с братом дали возможность приступить к съемкам «Долгого эха». Мы запустились в конце лета – буквально через два месяца после смерти отца. Отсняли неплохой материал. И министру, и тогдашнему президенту «Казахфильма» Ахану Сатаеву, и Асанали Ашимову как эксперту он по­нравился. Оставалось доснять всего чуть больше трети картины и приступить к монтажу, но в стране и мире случились события, которые помешали этому.

Сейчас, в год 80-летия отца, надо, думаю, завершить его последний фильм. Понятно, что это будет не стопроцентно детище Сатыбалды Нарымбетова, а наше с братом видение, основанное на мыслях отца, но тем не менее это его аманат для будущих поколений.

Досье «КП»: Сатыбалды (Сакен) Нарымбетов родился 8 марта 1946 года в поселке Ачисай Туркестанского райо­на Южно-Казахстанской области. В 1969 году окончил сценарный факультет ВГИКа, в 1984-м – Высшие режиссерские курсы при Госкино СССР (мастерская Георгия Данелии). Автор сценария фильма «Шок и Шер», режиссер и автор сценариев к фильмам «Очарование», «Дон Кихот моего детства», «Осенние извилистые дороги», «Зять из провинции», «Гамлет из Сузака», «Жизнеописание юного аккордеониста», «Молитва Лейлы», «Мустафа Шокай», «Аманат». Лауреат Госпремии РК и многих международных кинофестивалей, в их числе – премия французской киноакадемии им. Жоржа Садуля.