К этому можно было бы добавить еще и то, что день рождения Рубена Суреновича совпадает с днем рождения русского театра драмы им. М. Ю. Лермонтова – они появились на свет 31 октября. Правда, театр опередил своего верного «рыцаря без страха и упрека» на пять лет, впервые открыв занавес в 1933 году.
Вместе с тем такое, на первый взгляд, даже мистическое совпадение чисел и дат, мне, например, не представляется случайным – Рубену Андриасяну на роду было написано быть театральным человеком. Не случайно он любит повторять фразу о том, что в театр не поступают, а попадают, как под трамвай. Однажды – и на всю жизнь.
Духовность и лицедейство
– Мы занимаемся странным делом, – начал разговор Рубен Суренович, – в нем нельзя быть несерьезным, потому что это – театр, но и нельзя быть слишком серьезным, потому что это – театр. Это противоречивое занятие завораживает и тех, кто на сцене, и тех, кто приходит в зрительный зал. Эта двоякость накладывает отпечаток на личность актера – попробуй сочетать в себе мыслителя и лицедея.
– Вот и вы, Рубен Суренович, всю жизнь талантливо совмещали в себе мыслителя и лицедея. Кстати, вы из театральной семьи?
– В нашей семье в основном были медики, но мой отец какое-то время актерствовал в Краснодаре. Там семья оказалась, спасаясь от турецкой резни. В этом городе был театр, который назывался «Нацмен», а в нем – армянская труппа, из которой вышло очень много хороших артистов. Но отец стал врачом, видимо, семья решила, что актерство – это не солидно.
А вот моя тетя долгое время работала в армянском театре. Но, пожалуй, самым известным был дядюшка Сурен Кочерян, великолепный мастер художественного слова, народный артист Армении, России, лауреат Сталинской премии. Вы только представьте, он со сцены читал «Декамерона» Боккаччо, «Крейцерову сонату» Льва Толстого, «Одиссею» Гомера. Кстати, моя полная фамилия – Тер-Андриасян, а это означает, что я из поповичей. Приставка «тер-» в армянском языке – это обращение к священнослужителю – «отец, батюшка». Другими словами, родоначальник фамилии Тер-Андриас принадлежал духовному званию. Насколько я знаю, он погиб мученической смертью, спасая армян от очередного геноцида Османской империи еще в XIX веке, и был канонизирован армянской церковью.
– Эту приставку убрали, надо понимать, после революции?
– Да, в советское время афишировать свое поповское происхождение, очевидно, было опасно, и отец ее отбросил.
– Вернемся к театру. Когда же вы вступили на театральную стезю?
– Поначалу я поступил на факультет русской филологии Ереванского университета, хотя родился я в Нальчике, в России, это уже потом отец перевез семью в Армению. На русской филологии я проучился три года, а тут заново открыли режиссерский факультет, который одно время был закрыт, где учились все мои друзья. И я подумал: «Они будут заниматься настоящим делом, а я только это описывать, что ли»? И решил перевестись на режиссуру.
Первый театр
– А как возник Казахстан в вашей биографии?
– Очень просто. Когда в университете дело дошло до распределения, я попросился за пределы Армении, потому что в Ереване был только один русский театр. Мне дали направление в город Уральск. Я посмотрел на карте, и мне стало скучно. Тогда я поехал на актерскую и режиссерскую биржу, была такая в Москве, и там договорился, что после защиты диплома поеду работать в Забайкалье. Вернулся в Ереван. И вот однажды у нас дома раздается звонок, мне говорят: «С вами будет разговаривать заместитель министра культуры Казахской ССР Днишев Муса Букенбаевич». Представляете, студенту звонит сам замминистра культуры! Он мне говорит: «Вы получили к нам распределение?»
– Да, – отвечаю, – но я к вам не приеду, я уже договорился с театром в Улан-Уде, поеду туда.
– Зачем? Вы же южный человек. Я предлагаю вам быть главным режиссером областного театра в прекрасном южном городе на берегу реки.
И начинает описывать мне красоты этого города, который называется Кзыл-Орда. А я про себя думаю: «Со студенческой скамьи – и сразу главный режиссер». В общем, как в басне, ворона каркнула, и, когда сыр выпал, он добавил:
– Театр казахский.
– А что я там буду делать?
– Там до вас кореец работал, так он и по-русски не говорил.
Так я поехал в «портовый город» Кзыл-Орду. Это был 1963 год, ровно 50 лет назад.
– А как вы преодолевали языковой барьер?
– Во-первых, у меня был подстрочник всех пьес, над которым мы работали, а, во-вторых, когда живешь в самом казахском городе Казахстана, работаешь в казахском театре, и к тому же обладаешь музыкальным слухом, то очень быстро начинаешь что-то соображать в языке. Тем более что в армянском языке очень много тюркизмов. И хотя мне работалось неплохо, я хотел уйти в русский театр: все-таки режиссер – профессия языковая, поэтому когда в Алматинском театральном институте произошел первый выпуск курса казахской режиссуры, я сразу стал подыскивать себе замену.
Вскоре в Кзыл-Орду приехал Маман Байсеркенов, который через год меня заменил. А меня перевели в Кустанай. Там я проработал всего сезон, потому что мы сразу не нашли общего языка с директором. Я решил вернуться в Армению, тем более что там открывался молодежный театр.
Когда я написал заявление об уходе, в Кустанай приехал Исаак Иванович Попов, который тогда был заместителем начальника управления по делам искусства. А министром культуры была поразительная женщина – Ляля Галиевна Галимжанова, она осмысленно проводила молодежную кадровую политику, например, доверив мне в 24 года областной театр, Азику Мамбетову в 28 – академический театр. Кстати, молодежи тогда в режиссуре было много: в Павлодаре гремел Владимир Кузенков, Григорий Жезмер в Караганде. Но Ляля Галиевна и строго следила за нами, поэтому и прислала Исаака Ивановича разбираться.
Он стал уговаривать меня забрать заявление, увез меня в Алма-Ату, а здесь мне сказали, что меня ищет директор Карагандинского театра Борисов. Дело в том, что их режиссер Григорий Жезмер уходил в алматинский ТЮЗ и хотел, чтобы я работал вместо него. Так я поехал в Караганду, где проработал неприлично долго по тем временам – целых шесть лет!
Как-то приехал к нам главный режиссер театра имени М. Ю. Лермонтова Мар Владимирович Сулимов, которого я знал еще по ленинградским спектаклям. У нас с ним установился контакт. И когда через шесть лет, уходя из Карагандинского театра, мне предложили на выбор – идти очередным режиссером в лермонтовский театр или главным в ТЮЗ, я выбрал лермонтовский, потому что мне было интересно поработать с Сулимовым. Но, к сожалению, через два года Сулимов уехал из Алма-Аты. Ушел и я. Новым театром для меня стал ТЮЗ.
– Но работа с Сулимовым вам много дала?
– Очень много! Это была хорошая школа. Мне в очередной раз повезло. Повезло и в ТЮЗе, потому что удалось собрать команду, с которой интересно работалось.
– А почему же тогда вы ушли из ТЮЗа?
– Уходить мне совсем не хотелось, но меня вызвал к себе все тот же Исаак Иванович Попов, который был уже в ранге первого заместителя министра культуры, и сказал, что на заседании секретариата ЦК было принято решение перевести меня в театр имени Лермонтова. Ну что было делать в такой ситуации? Надо было либо соглашаться, либо нет, и в таком случае уезжать из Казахстана с «волчьим билетом», потому что за тобой пойдет так называемая объективка, в которой будет зафиксировано неуважение к ЦК партии. И я согласился. Это было ровно 30 лет тому назад.
– Русский театр драмы им. М. Ю. Лермонтова был тогда ведущим театром страны, но вы его приняли после «череды» режиссеров, прямо скажем, не в лучшие времена. Что для вас поначалу было главным?
– Официально передо мной была поставлена задача – через год вывезти театр в Москву на гастроли. Я сразу сказал министру, что через год я не берусь это сделать, минимум нужно три года. Я понимал, чтобы выполнить задачу, поставленную министерством, надо что-то менять в атмосфере театра – здесь был такой клубок «друзей»! Эти болезненные точки пришлось убирать несколько лет.
Пришли иные времена
– Хорошие театры, как правило, ассоциируются с именем режиссера – Товстоногов – это БДТ, Захаров – это Ленком, Плучек – это Театр Сатиры и так далее. Вы тоже уже ассоциируетесь с театром имени Лермонтова. Как вы ощущаете себя в качестве популярного человека? И расскажите о той скандальной истории, когда на ваш театр подавали в суд якобы за пропаганду порнографии.
– Было и такое. Спектакль назывался «Феликс», и там главная героиня весь первый акт ходила топлес. Естественно, две пожилые женщины, негодуя, подали на нас в суд. О спектакле постоянно писали все газеты, рассказывало телевидение – в общем, реклама была сумасшедшая. И суд был громким, который, кстати, мы выиграли. После чего издерганные поехали с другом на дачу, хотя и была зима. Еле пробились сквозь снег, а навстречу сторож – « Ребята, помогите, тут в канаве заснул пьяный парень. Его надо вытащить, иначе он замерзнет».
Мы долго его вытаскивали, еле-еле поставили на ноги, он открыл глаза, уставился на меня и говорит: «А, Рубен, «Феликс», видел, читал», – и упал. И я понял, что это верх моей славы. Все! Меня уже из канавы узнают!
– Но вы ведь не считали, что такие постановки во вред молодежи?
– Нет, потому что не считаю молодежь дурной. Вообще, глупый человек, как правило, в театр не ходит.
– Но сами вы как режиссер, насколько я понимаю, больше тяготеете к классике, к Чехову.
– Ну Чехов! Чехов вообще у меня пунктик.
– А почему такое предпочтение? Некоторые считают, что это давно прошедшее время.
– Что вы! Вот, например, «Вишневый сад» – там действие происходит на стыке времен, и мы живем на стыке времен. Там люди не умеют жить в этом новом времени, и то же самое происходит у нас. Классика современна на все времена. Главное – ее надо сыграть так, чтобы не было архивной пыли, чтобы читался сегодняшний день.
– Рубен Суренович, а что из сделанного вами вы считаете достижением? Под какими спектаклями и сегодня вам не стыдно было бы подписаться?
– Мне не стыдно за абрамовский «Дом», за «Поминальную молитву» по пьесе Григория Горина, за чеховский «Вишневый сад, за «Короля Лира». За эти спектакли мне не стыдно, а за какие стыдно, я вам не скажу.
Штучная профессия
– Когда вы пришли в лермонтовский театр, там была целая плеяда замечательных актеров – Евгений Диордиев, Валентина Харламова, Лев Темкин, Евгений Попов… Как известно, хорошего актера заменить нельзя, это тот редкий случай, когда есть незаменимые люди.
– Актер – штучная профессия. Повторить его невозможно. Вот в одной из передач о Марке Захарове его дочь сказала: «Роль молочника Тевье из «Поминальной молитвы» была написана на Евгения Леонова». И действительно, я видел этот спектакль с другим актером – из него ушла душа.
– А вам приходилось снимать спектакли с репертуара, если не было достойной замены тому или иному актеру?
– Приходилось. Когда умер Лева Темкин, который играл Тевье, какое-то время, сопротивляясь, я пытался продлить «Поминальную молитву», ничего не вышло. Видите ли, спектакль появляется в репертуаре только тогда, когда совпадают три параметра – хорошая литература, болевые точки пьесы должны совпадать с болевыми точками общества, и третье – чтобы было кому это играть. Нельзя ставить «Гамлета», когда нет Гамлета. Все очень завязано на индивидуальность актера. Когда это внутренне богатый человек, за ним интересно наблюдать, даже когда он молчит.
В этом плане самый большой подарок я получил от Асанали Ашимова, когда ставил спектакль в Ауэзовском театре «Перед заходом солнца» Гауптмана. Асанали играл Краузе, и там есть сцена, где возникала огромная пауза. Она была замешена на том, что герой, пожилой уже человек, после смерти жены влюбляется в молодую девушку. Он приводит ее к своим взрослым детям, а те ее не принимают. Краузе делает для себя открытие в своих детях, вглядываясь в лица, пытаясь их понять. И вот здесь я предложил Асанали выдержать небольшую паузу, секунд 40, не больше.
Прошло года полтора, я заглянул на спектакль. И обомлел – пауза длилась около двух минут – в зале муху было слышно! И хотя за актером было интересно следить, но это, на мой взгляд, было уже слишком. В антракте я к нему зашел и говорю: «Асанали, ты что делаешь? Ты людей-то пощади».
– Это я тебя увидел в зале, поэтому коротко сделал, – хитро улыбнулся он.
– Традиционный вопрос – что бы вам еще хотелось поставить? Все ли ваши мечты за это время воплотились в реальные спектакли?
– Не все, из Чехова, например, я не ставил только два спектакля – «Дядю Ваню», он был поставлен в нашем театре в 1996 году народным артистом СССР Азербайжаном Мамбетовым, я ему тогда подарил эту постановку, и «Чайку», которую мне хотелось бы поставить, если не помешают обстоятельства.
Продолжение традиций
– Скажите, ваши дочки пошли по вашим стопам?
– Слава богу, нет. Правда, старшая даже пыталась поступить в нашу театральную академию, но провалилась на экзаменах. Это были такие слезы! У всех отец как отец, а ты! А сейчас удивляется – чего это меня туда понесло! А младшая дочь имела, наверное, большее основание для выбора этой профессии – ребенком она играла в наших спектаклях: вместе с маленькой Настей Темкиной бегала в «Поминальной молитве», даже тексты какие-то говорила. Но, повзрослев, быстро отказалась от идеи стать актрисой.
– Вы не жалеете, что всю жизнь прожили здесь, в Казахстане, вдали от родного Еревана?
– Во-первых, я из турецких армян, во-вторых, родившийся и выросший в России, получивший русское образование, да проживший 17 лет в Армении. И вообще при мне нельзя плохо говорить про Армению, Россию и Казахстан. Как это во мне уживается, я не знаю.
А что касается театра, то я часто думаю о том, какой крепкий фундамент заложили основатели и нашего, лермонтовского театра – Юрий Людвигович Рутковский, сотоварищи, ведь сегодняшний театр во многом зиждется на этом самом фундаменте! Принято думать, что в нынешний прагматичный век нет места энтузиазму. Места, может быть, и нет, но энтузиасты есть. За это я и люблю театр.
Елена Брусиловская, Алматы
