Горькая истина

День 16 декабря 1986 года, как вспоминает Дос Кошим, он провел дома.

– По телевизору прошла информация, что Кунаев ушел, на его место пришел некий Колбин, – рассказывает он. – В душе у меня ничего не всколыхнулось, никакого внутреннего протеста не почувствовал и идти на площадь из-за этого не собирался. Казахстаном руководили когда-то и Голощекин, и Мирзоян, и Брежнев, и теперь вот Колбин. На следующий день я был у себя в институте, в КазПИ имени Абая. Мимо нашего вуза прошла какая-то колонна. «КазПИ, почему вы сидите? Давайте вместе с нами на площадь», – кричали оттуда.

Вечером меня и других сотрудников отправили дежурить в общежития. Я преподавал в те годы на подготовительных курсах филологического факультета. Там учились в основном люди взрослые, некоторые из них уже прошли армию. Двоих студентов я через окно отправил на площадь Брежнева (сейчас – Новая) – узнать, что там происходит. Они пришли под утро. Сказали, что там убивают людей. Это был шок!

В 6 утра, когда начали ходить автобусы, я отправился домой, в первую Алма-Ату, отвел старшую дочь в детский сад и сразу поехал на площадь Брежнева, чтобы понять, что там происходит. А там уже шла заваруха! Площадь закрыли с четырех сторон, людей, пытавшихся небольшими группами пробраться туда, атаковали дружинники, милиция, солдаты, курсанты и переброшенные ночью в Алма-Ату из других регионов СССР внутренние войска, имевшие опыт подавления бунтов в тюрьмах. Они врывались в отдельные толпы собравшихся людей с резиновыми дубинками и щитами. Мы бежим от них, они догоняют, хватают и закидывают в стоящие на площади машины. После одной из атак, когда мы бежали вниз по улице Фурманова в сторону прос­пекта Абая, одна девушка, пытаясь перепрыгнуть через арык, провалилась ногой в сугроб и упала. Догнавший ее солдат стал бить резиновой дубинкой по голове. Когда лицо девушки залила кровь, я и еще несколько парней развернулись обратно, солдат, увидев наши разъяренные лица, побежал от нас. В такие моменты человек, оказывается, не контролирует себя. У казахов есть такое выражение «көз қаңға толып кетті» – «глаза налились кровью».

Когда через несколько месяцев начался процесс над участниками восстания, куда меня привлекли в качестве переводчика, я увидел изнутри всю несправедливость и жестокость системы, которую мы считали могучей.

– А почему пригласили именно Вас?

– Потому что у меня имелся опыт переводов в суде. Когда в 1985-м в Вильнюсе сектантская группа убила актера Талгата Нигматуллина, один из подсудимых, казах по национальности, потребовал переводчика. Наши органы попросили наш пединститут рекомендовать кого-то из сотрудников-филологов. Выбор пал на меня, с тех пор я и засветился в органах прокуратуры. От дела «декабристов» попытался отказаться, но мне прямым текстом сказали: «Если хочешь работать здесь, то пойдешь».

Три месяца, с марта до июня, я безвылазно сидел в прокуратуре – переводил. Как-то зашел их сотрудник по фамилии Дубаев. Он заявил, что Кайрат Рыскулбеков уходит на расстрел, трое других подозреваемых в убийстве дружинника получат по 15 лет. До суда еще далеко, я только начал переводить дело, а тут, получается, приговоры были подготовлены заранее.

И вот процесс начался. На скамье подсудимых четыре человека – Тугельбай Ташенов, Жамбыл Тайжумаев, Кайрат Рыскулбеков и Каиргельды Кузембаев. Их обвиняли в организации беспорядков и убийстве дружинника Савицкого, работавшего инженером на телевидении. Напомню: он был забит палками, когда погнался за девушкой. Сверху сказали, что надо обязательно найти «виновных» и «наказать по всей строгости закона». Органы внутренних дел зашевелились и нашли четырех человек. Их уже «подготовили» (сломали) – они должны «признаться» в убийстве, поэтому в первый день судебного заседания зал был полон журналистов. Но эти четверо неожиданно для тех, кто их судил, повели себя по-другому (их поведение потом запечатлел фотограф Юрий Беккер). Когда председатель суда (его звали Абрам Ефимович Грабарник) спросил подсудимых, признают ли они себя виновными, те ответили, что нет, и несколько раз повторили свой ответ. Судья, услышав это, сразу объявил перерыв. На следующих процессах ни одного журналиста, ни пишущего, ни снимающего, в зале уже не было.

Уже и не припомню, сколько дней шел процесс, но точно больше недели. Ощущались искусственность, притянутость за уши. Дело в том, что ни для кого, в том числе и для суда, не было секретом, что в 11.00 утра, когда на пересечении улиц Мира и Сатпаева (возле здания Казахского телевидения) убили Савицкого, Кайрат Рыскулбеков находился в гостинице «Казахстан», что на углу улиц Абая и Ленина. Но все шло по заранее написанному сценарию, который я слышал три месяца назад, в прокуратуре: Кайрату Рыскулбекову – смертный приговор, двоим по 15 и одному – 14 лет, смягчили якобы приговор из-за только что родившегося сына.

Когда Кайрату после вынесения приговора дали последние слово, он ответил стихами. Грабарник попросил перевести их, я сказал, что стихи, где человек навсегда прощается с родными и родиной, не переводятся.

– Что все-таки случилось с Кайратом?

– Официально – 21 мая 1988 года он покончил жизнь самоубийством в тюрьме в Семипалатинске: повесился на собственной нательной майке. Но здесь отсутствует логика – ведь смертную казнь к тому времени заменили 20 годами лишения свободы, Кайрат должен был отправиться к месту отбытия наказания.

Участие в том судебном процессе не просто как свидетеля творившегося произвола, но и невольного участника стало для меня переломным. Я будто бы проснулся. До этого абсолютно аполитичный человек, я решил заняться общественно-политической деятельностью.

– Вы ведь тоже были на площади.

– К счастью, я не попал в объектив фотографа. Сотрудники КГБ потом с фотоальбомами ходили по всем организациям. Пришли и в наш институт. Одна пожилая преподаватель рассказывала, что она, листая те альбомы, прикрывала глаза, – боялась, что если узнает кого-нибудь, то выдаст себя.

Уроженец Каракалпакстана Тугельбай Ташенов (один из четверых, оказавшихся на скамье подсудимых) попался именно из-за этих фото. Однажды он, простой работяга одного из алматинских СМУ, приехав на работу с опозданием, увидел, что люди что-то обсуждают. Оказывается, сотрудники КГБ показывали рабочим те самые фотоальбомы – нет ли знакомых? Они уже уходили, как говорится, несолоно хлебавши, когда этот Ташенов догнал их: «А можно и я тоже посмотрю?» Те открыли альбом, и он ткнул пальцем: «А это ведь я!» В итоге получил 15 лет.

В 1990 году четверо уже отбывших наказание желтоксановцев во главе с руководителем движения «Желтоксан» Хасеном Кожахметом объявили первую в Казахстане голодовку. Они требовали немедленно отпустить «декабристов» из группы Кайрата Рыскулбекова. Двоих, Жамбыла Тайжумаева и Каиргельды Кузембаева, освободили почти сразу, а бедный Ташенов сидел еще 2–3 года.

– Наблюдались ли в те годы в Алматы конфликты на национальной почве?

– Никакой национальной подоп­леки я лично в декабрьском восстании 1986 года не увидел. Один из моих друзей рассказывал, что когда их, 300 человек, задержанных на площади, посадили в один большой подвал, среди них оказался русский парень. Имевшийся единственный стул достался ему. Это был знак уважения: ты вышел вместе с нами за наши интересы.

Власть явно пыталась искусственно придать восстанию межнациональный окрас. 90% вооруженных арматурой дружинников были русскими, а на площадь вышли только казахи. И все же основная часть народа не повелась на это. Со мной был такой случай. 17 декабря после дежурства в общежитии, ближе к 12 ночи, я на последнем автобусе добрался до своей первой Алма-Аты. Доехал – и сердце подскочило к горлу: на остановке стояли шесть «бугаев» славянского обличья. В те дни по городу пустили слухи, что русские бьют казахов, казахи – русских. Но эти шестеро парней оказались друзьями моего соседа Володи. Мы с ним иногда за кружкой пива вели разговоры «за жизнь». «Не дай бог, сейчас Доса кто-нибудь забьет», – решил брат моего соседа в тот вечер и пошел вместе с такими же жесткими парнями, как и сам, встречать меня. Когда меня приглашают на разные встречи в школы и университеты, я всегда акцентирую внимание на этом случае.

Да, казахи требовали собственного лидера для своей страны. Но это был всего лишь повод. Причина в другом, в принципе, который называется «разделяй и властвуй». В 1970–1980 годах, по официальной статистике, в Алма-Ате проживало всего 16% казахов вместе со студентами. Остаться здесь после окончания вуза было фактически невозможно – не прописывали. Плюс проблемы, связанные с языком, национальной культурой и так далее. И то, что «ушли» казаха Кунаева и прислали чужака Колбина, было что называется последней каплей, искрой, из которой вспыхнуло пламя. Но казахи, вышедшие на площадь, думали не об этих двоих, они задавались вопросом: почему мы до сих пор остаемся колонией России в составе Советского Союза?